Читать книгу Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон - Страница 8

Советский режим секретности опирался на четыре столпа, которые обеспечивали ему исключительный размах и железную хватку. Этими столпами были государственная монополия практически на все, цензура прессы и средств массовой информации, конспиративные нормы правящей партии, а также органы госбезопасности и секретные ведомства. Кратко охарактеризую каждый из них.

Табл. 1.1. Растущая важность государства: доля государственного сектора в экономике Российской империи и Советского Союза, 1914–1937 годы (избранные годы и процент от всей экономики)

Источники: национальное богатство (воспроизводимые активы) на территории Российской империи (за исключением Финляндии), доля «государственно-капиталистического» (находящегося в государственной собственности) сектора на 1 января 1914 года: Вайнштейн А. Л. Народное богатство и народнохозяйственное накопление предреволюционной России. М.: Госстатиздат, 1960. С. 403; национальный доход на межвоенной территории Советского Союза, доля «социалистического» сектора: ЦСУ (Центральное статистическое управление при Совете Министров СССР). Народное хозяйство СССР. Статистический сборник. М.: Госстатиздат, 1956. C. 31; «социалистический» сектор, определение которого в источнике не приводится, очевидно, включал не только предприятия, находившиеся в государственной собственности, но и кооперативы (в том числе колхозы) и подсобные хозяйства колхозников.

Государственная монополия практически на все была первой опорой режима секретности. В условиях советской командной системы производство, распределение, торговля, транспорт и строительство осуществлялись почти исключительно в рамках государственного сектора и под государственным контролем. Частный сектор был оттеснен на задворки сельского хозяйства, кустарных промыслов, торговли и бытового обслуживания. В результате большинство вопросов, которые в других странах были бы делом частных лиц, стали делом государственным. В то же время дела государственные были делами политическими, ведь правящая коммунистическая партия в своих решениях исходила из политических критериев, которые могли одержать верх над любыми экономическими, культурными и техническими соображениями. В итоге политическая деятельность Советского государства оказалась гораздо более всеобъемлющей, чем аналогичная деятельность других государств, в том числе и его предшественницы, Российской империи.

Исторический процесс, который к этому привел, можно в самых общих чертах представить по табл. 1.1. В ней приводятся данные о доле государственного сектора в экономике в контрольные годы с 1914-го по 1937-й. Первая цифра – 8,3 % – показывает долю «государственно-капиталистического» сектора в воспроизводимых активах Российской империи. Таким образом, до революции в стране преобладал частный капитал. Более поздние цифры – это доли «социалистического» (то есть государственного и кооперативного) сектора в чистом материальном продукте СССР. Доля продукции не совсем сопоставима с долей капитала, но вполне достаточна для общего сравнения.

Если в 1914 году доля государства в российской экономической деятельности была незначительной, 1920-е годы часто считаются временем «смешанной» экономики. Сообщается, что в 1924 году доля «социалистического» сектора в советской экономике составила около одной трети, а к 1928 году достигла почти половины. Рост государственной собственности с 1914 по 1928 год произошел за счет национализации земли, крупной промышленности и финансовой отрасли. После этого произошел новый скачок «социалистического» сектора, и он стал почти монопольным. Государственный сектор получал практически все инвестиционные фонды и стремительно рос. Частную промышленность, торговлю и услуги брали измором и подвергали притеснениям. Бо́льшая часть сельского хозяйства была национализирована или «коллективизирована», а колхозы в основном оказались под государственным контролем, хотя их активы, кроме земли, номинально являлись совместным имуществом колхозников. Доля «социалистического» сектора в 1937 году, официально обозначенная как 99 %, несколько преувеличена за счет того, что «социалистическими» сочтены подсобные хозяйства колхозников на общественной земле, которую начиная с 1932 года им предоставляли колхозы. Тем не менее, несмотря на возможность погрешностей и преувеличений, тренд очевиден. В 1920-е годы государственная собственность уже была гораздо шире распространена, чем до революции, а в 1930-е годы она стала практически универсальной.

По мере становления советской экономической системы государство стало почти монопольным владельцем производственного капитала. Вместе с этим появилась и возможность монополизировать поставку необыкновенно широкого спектра информации. Информация является результатом деятельности. Контролируя большинство видов деятельности, государство могло контролировать и производимую ими информацию. В частности, в государственную собственность попали издательское дело и СМИ. Одним словом, государство монополизировало экономику, что обеспечило ему контроль над необычайно широким диапазоном информации, а также над каналами, позволявшими эту информацию распространять среди населения – или блокировать ее распространение.

Советское государство использовало свою практически всеобщую монополию не только для контроля над информацией, находившейся в распоряжении общества, но и для пресечения обмена частной информацией. Примером намеренно ограниченной технологии является фотокопировальное устройство. Уже в начале 1950-х годов инженер-электротехник Владимир Фридкин создал советское фотокопировальное устройство. Но оно представляло собой угрозу советской государственной монополии на печатную продукцию. В Институте кристаллографии, где работал Фридкин, коллеги нередко обращались к нему с просьбой скопировать статьи из иностранных журналов в обход официальных инстанций. Как только это стало известно КГБ, устройство было приказано разобрать, а дальнейшее его развитие было остановлено[25]. Диссиденты, желавшие публиковать свои тексты (так называемый самиздат), но лишенные доступа к фотокопированию, были вынуждены печатать и перепечатывать документы при помощи копировальной бумаги; таким образом, нельзя было получить за один раз более трех-четырех удобочитаемых копий.

Другой ограниченной информационной технологией была коммутируемая телефонная связь. Удобство местных коммутационных телефонных сетей было слишком велико, чтобы отказаться от него совсем (хотя доступ к нему потребителей был ограничен с 1930-х годов, когда прекратилась публикация списков абонентов). Но советское руководство на протяжении многих десятилетий отказывалось предоставлять обществу доступ к прямой междугородней телефонной связи. В большинстве городов, чтобы позвонить иногороднему другу, требовалась помощь телефониста на местной телефонной станции. Международные звонки следовало заказывать заранее – за несколько часов, а то и дней. В 1960-е годы несколько крупных городов были соединены междугородней связью с Москвой. В 1971 году, когда в США покрытие междугородней связью было почти всеобщим, почти две трети междугородних звонков в СССР по-прежнему проходили через оператора. Одним из последствий стало сдерживание частных каналов распространения информации на дальнее расстояние: в 1970 году средний советский гражданин позвонил в другой город не больше двух раз, в то время как гражданин США совершил 35 междугородних звонков, а гражданин Швеции, куда меньшей по размеру страны, – 99[26]. Иными словами, междугородние и международные переговоры были ограничены возможностями КГБ по подслушиванию[27].

Советское правительство избежало главного бремени ограничений, которое легло на частные домохозяйства и гражданское население. Импортные фотокопировальные устройства можно было по лицензии установить в государственных учреждениях при условии наличия дефицитной иностранной валюты (еще одна государственная монополия)[28]. Что до автоматической телефонной связи, то уже в 1922 году ленинское правительство приобрело и запустило так называемую вертушку – телефонную сеть, которая связала высших руководителей Кремля в обход ушей оператора. Прошло несколько лет, и высокочастотные автоматизированные телефонные системы связали министерства и региональные партийные комитеты с далеким центром[29].

Государственная монополия практически на все была первым столпом режима секретности. Обладание монополией неизбежно создает соблазны, но не предопределяет, как именно будет осуществляться монополия. В Советском Союзе это зависело от других столпов, воздвигнутых одновременно с первым.

Всеобъемлющая цензура средств массовой информации и издательской деятельности была вторым столпом режима секретности. Большевики сделали свой первый шаг к новым правилам в этой сфере уже 9 ноября 1917 года, всего через два дня после переворота. Декрет о печати был превентивной мерой, целью которой было задушить газеты, выступавшие против большевистской революции. Новообразованный Совет народных комиссаров вручил самому себе полномочия закрывать органы печати из-за публикаций призывов к его свержению, распространения ложных сведений или побуждения к преступным действиям. Решение объяснялось тем, что свобода печати является всего лишь свободой имущего класса, которому принадлежат типографии. Полномочия принимались лишь временно – с тем, чтобы отказаться от них, когда вернется «нормальная» жизнь[30].

На первых порах эта мера не была особенно эффективной: не все типографии принадлежали государству, и газета, запрещенная под одним названием, могла попросту начать выходить под другим. Но эти ограничения, эффективные или не очень, так никогда и не были отменены. В конце лета 1921 года политическая ситуация стала менее чрезвычайной. Гражданская война закончилась, а урожай еще не успел погибнуть. Раздались призывы восстановить свободу печати. Однако Ленин выступил решительно против этого и осудил идею либерализации СМИ как «самоубийственную», приведя те же причины, что и в 1917 году, хотя ситуация теперь была более благоприятной[31].

В 1918 году за ограничением оппозиционной прессы последовали меры по ограничению диапазона информации, дозволенной к публикации. Контроль за этим не был поручен какому-либо конкретному ведомству, поэтому возникло разделение зон ответственности: ЧК (как вначале называлась советская госбезопасность) отслеживала политические тайны, Реввоенсовет – тайны военные. Телеграфные сообщения из-за границы находились в ведении Наркомата иностранных дел. Наркомат просвещения взял на себя контроль за государственными типографиями (школами и литературой)[32].

Хотя эти меры, безусловно, имели ограничительный эффект, они были лишь первыми шагами на долгом пути к всеобъемлющей централизованной цензуре последующих лет. Следующей важной мерой стало учреждение 6 июня 1922 года цензурного ведомства, получившего название Главлит (его полное название первоначально звучало как «Главное управление по делам литературы и печати», впоследствии оно претерпело множество изменений, а вот краткая форма сохранилась до самого конца). Был обнародован первый список запрещенных тем: антисоветская агитация и пропаганда; военные тайны; ложные сведения, возбуждающие общественное мнение; информация, разжигающая этническую и религиозную ненависть; порнография[33]. Однако система не была непроницаемой: цензура оставалась децентрализованной и осуществлялась непоследовательно, предоставляя тем самым множество лазеек.

Примерно к 1930 году складки удалось отутюжить, и информация перестала просачиваться[34]. Начиная с этого времени цензура была такой, что практически невозможно было напечатать или передать с одного конца СССР на другой хоть слово без предварительной проверки. Даже малейший намек, который мог бы плохо отразиться на правящей партии или ее вождях, не имел шанса на тиражирование.

Всеобъемлющая цензура, второй столп советского режима секретности, была исключительно эффективной. На протяжении всей истории Советского государства утечка информации случалась всего несколько раз. В числе важных фактов, которые удалось эффективно скрыть, были голод 1933 и 1947 годов, массовые убийства 1937 и 1938 годов, ответственность СССР за расстрел в Катынском лесу в 1940 году (само событие стало известным лишь случайно, благодаря тому, что территория, на которой оно произошло, подверглась в годы войны немецкой оккупации), масштабы принудительного труда, военные и людские потери Второй мировой войны, бремя военного бюджета холодной войны, а также точное местонахождение практически всего на свете и даже само существование некоторых городов.

График 1 иллюстрирует простую, но недвусмысленную меру эффективности цензуры. Насколько хорошо Главлит сумел подавить обсуждение своего собственного существования? Русскоязычный корпус GoogleBooks по состоянию на 2019 год предоставляет доступ к оцифрованным текстам 600 тысяч книг, опубликованных в XX веке. Вертикальная ось показывает частоту упоминаний слова Главлит на 100 тысяч слов в год; это число близко к длине средней книги корпуса. Данные начинаются с 1901 года, когда Главлит еще не существовал. В период до 1922 года, когда он был создан, вероятность найти хотя бы одно упоминание Главлита в опубликованной книге является нулевой или стремится к нулю, что объясняется, скорее всего, опечаткой или ошибкой в ходе оцифровки. С 1922 по 1930 год, когда создавалась система цензуры, а Главлит упоминался и публично обсуждался, вероятность обнаружить слово Главлит в книге среднего размера резко выросла, на пике достигнув примерно одной четверти. Разумеется, разовое упоминание не то же самое, что обсуждение, поэтому вероятность найти обсуждение Главлита могла быть на один или два порядка меньше. Но в 1931 году частота упоминаний Главлита вновь стала нулевой или почти нулевой. Последовавшую за этим тишину лишь иногда тревожил легкий шепот (в 1936 году, например, частота упоминаний Главлита вновь ненадолго вернулась к одной десятой, прежде чем упасть снова). А затем, с конца 1930-х по конец 1980-х, то есть на протяжении целых полувека, царило полное молчание.

График 1. Цензура работала: частота употребления термина «Главлит» в 600 тысячах русскоязычных книг XX века (количество упоминаний на 100 тысяч слов в год)

Примечание. Главлит – это сокращенное название советского цензурного ведомства, основанного в 1922 году. График показывает частоту употребления слова Главлит на 100 тысяч слов в год. Эта единица выбрана исходя из средней длины книги в русскоязычном корпусе Google Books 2019 года (описанном в работе: Michel J.-B., Yuan Kui Shen, Aiden A. P., Veres A., Gray M. K., Google Books Team, Pickett J. P., Hoiberg D., Clancy D., Norvig P., Orwant J., Pinker S., Nowak M. A., Aiden E. L. Quantitative Analysis of Culture Using Millions of Digitized Books // Science. 2011. Vol. 331. № 6014. P. 176–182) за указанный период, которая составила 97 777 слов. Параметры поиска – «Главлит» кириллицей, отключение чувствительности к регистру и сглаживание по годам. Цифра 0,1 на вертикальной оси означала бы, что при случайном распределении упоминаний Главлита вероятность найти одно упоминание Главлита в случайно выбранной книге в данном году и среднего размера по выборке составляет один к десяти. Если бы упоминания были сгруппированы (например, по отрывкам текста, в которых Главлит упоминается неоднократно), истинная вероятность была бы значительно ниже.

Лишь в 1987 году, после того как Горбачев провозгласил политику гласности, возобновилось неподцензурное обсуждение Главлита. Оно уже не вернулось на уровень 1920-х годов, потому что теперь Главлит вызывал интерес лишь у узкого круга специалистов-историков. Как бы то ни было, урок заключается в том, что советская цензура работала.

Список дозволенного советской цензурой в разное время был разным, но, как правило, всегда присутствовали жесткие рамки. В первой половине 1953 года экономист Абрам Бергсон предложил простой критерий, позволяющий оценить тенденцию секретной сферы вторгаться в то, что прежде было общедоступным. Он решил исходить из количества опубликованной документации по советским пятилетним планам развития народного хозяйства[35]. Сборник документов по первому пятилетнему плану (1929 год) состоял из четырех томов, насыщенных подробной экономической и социальной статистикой (хотя уже с заметными пробелами и полуправдами). Объем печатных материалов по второму пятилетнему плану (1933 год) был вдвое меньше и уместился в два тома; количество документов по третьему пятилетнему плану (1938 год) сократилось еще вдвое; для него хватило одного тома. Третий план стал последним, опубликованным до начала войны. В послевоенный период ограничения на публикацию материалов пятилетнего плана пошли еще дальше. Для публикации четвертого плана (1946 год) хватило шести газетных полос в «Правде», а пятый (1950 год) уместился всего на трех страницах.

После смерти Сталина политика засекречивания пошла вспять. В ходе постсталинской «оттепели» (о которой я пишу ниже) цензоры дозволили возобновить регулярную публикацию экономической и социальной статистики. Хотя данные для публикации характеризовались значительной выборочностью и в них оставались заметные лакуны, это изменение было достаточно масштабным, чтобы оказать заметное влияние на атмосферу и суть публичного дискурса в Советском Союзе. Таким образом, политика была изменена, а система осталась прежней. Наиболее убедительным свидетельством преемственности является то, что, как показано в табл. 1.2, само существование цензурного ведомства было надежно ограждено от общественного сознания.

Большевики не изобрели цензуру. Она существовала в России и в досоветское время. На протяжении советского периода наблюдается преемственность, но можно ли говорить о преемственности с дореволюционной эпохой? Цензура в имперское и в советское время – две разные системы, которые нельзя рассматривать в абсолютно сопоставимых терминах. Труд историка Бенджамена Ригберга позволяет провести лишь приблизительное сравнение. Ригберг отмечает, что дореволюционное положение о цензуре, казалось бы, давало императорскому правительству широкие полномочия по контролю над прессой и предотвращению публикаций, способных распространять критические взгляды или подрывать общественный порядок. Однако эти полномочия оставались практически неиспользованными из-за отсутствия ресурсов. В 1882 году на всю Российскую империю приходилось 44 цензора. К 1917 году, после 35 лет развития печатного дела, в разгар мировой войны, их число возросло всего до 46. Хотя труд цензоров не был абсолютно безрезультатным, они мало что могли сделать для подавления активной общественной жизни. Общество продолжало бурно обсуждать важнейшие вопросы и нередко занимало позиции враждебные по отношению к власти[36]. Ригберг заключает:

Теперь очевидно, что царский режим не обеспечивал выполнения своих целей. Даже штат в двадцать – тридцать раз больше реально действовавшего вряд ли смог бы эффективно контролировать масштабную типографскую деятельность в эпоху царизма. Таким образом, представляется очевидным, что само правительство не могло придавать цензуре первостепенного значения, иначе зачем было выделять столь мизерные средства на содержание Главного управления? Как бы мы ни рассуждали, вывод напрашивается сам собой: старый режим не был склонен опираться на цензуру как на основной инструмент подавления[37].

Напротив, в 1960-е годы, по современной оценке, штат Главлита составлял не 46 человек и даже не двадцать – тридцать раз по 46, а по меньшей мере 70 тысяч служащих[38]. Можно сделать предварительный вывод, что имперская цензура была далека от всеобъемлющей: это была не более чем бледная тень того, что придет потом.

Конспиративные нормы правящей партии были третьим столпом режима секретности. Советское государство было построено конспираторами и организовано по конспиративным принципам вплоть до момента, когда оно сошло со сцены. Третьим столпом режима секретности был кодекс конспиративных методов, который каждое большевистское поколение узнавало от своих предшественников и передавало последователям. Эти нормы освобождали членов правящей партии от какого-либо чувства, что они обязаны отчитываться перед обществом за решения, которые принимают, или за последствия этих решений. Напротив, их главный долг был теперь друг перед другом. Выражением этого стал кодекс молчания – конспирация[39].

В чем же конкретно заключались «конспиративные нормы»? Когда советские вожди и чиновники говорили о них, они, по-видимому, имели в виду три вещи. Во-первых, принцип служебной необходимости при доступе к тайнам. Как гласило постановление Политбюро «О пользовании секретными материалами» (от 5 мая 1927 года), «секретные дела должны быть известны лишь тем, кому это абсолютно необходимо знать». Прямым следствием этого была крайняя закрытость информации.

Второй нормой была персональная ответственность. В конечном счете безопасность каждого звена секретной переписки должна была обеспечиваться путем регистрации каждого документа и его привязки к конкретному отправителю, курьеру, получателю или хранителю на всех этапах – от создания до уничтожения или сдачи в архив. Правила, устанавливающие персональную ответственность и обеспечивающие ее учет, также будут носить секретный характер и подчиняться тем же правилам.

Третьей конспиративной нормой была исключительность прав доступа. К секретной переписке не мог быть допущен никто, чья надежность не была бы гарантирована предварительной проверкой и согласованием. Сами каналы секретной корреспонденции должны были оставаться секретными и строго отделенными от открытых каналов, таких как государственная почтовая и телефонная связь.

Конспиративный кодекс существовал с самого начала, но, как это было и с другими аспектами режима секретности, его окончательное оформление произошло не сразу. Историк партийной секретности Геннадий Куренков отметил отсутствие бумажного следа, который вел бы к первоисточнику конспиративных методов правящей партии. Вместе с тем известно, что «особый» отдел секретариата партии был создан в течение первых полутора лет после прихода к власти большевиков (к марту 1919 года), а «конспиративный» отдел существовал уже в 1920 году[40].

На первых порах большевистские вожди могли говорить о конспирации сколько душе угодно, но бумажные записи не были надежными и подвергали их большой угрозе. Поэтому частные письма Ленина, написанные в этот период, испещрены требованиями к получателям, чтобы те приняли крайние меры предосторожности – и обращались с содержимым письма «архиконспиративно» или «архисекретно»[41]. По этой же причине некоторые из ранних решений правящей партии не были доверены бумаге или же записи были уничтожены. Примером этого является отсутствие бумажного следа, ведущего к принятию решения о казни царя Николая II вместе с его семьей и слугами, произошедшей ночью 16 июля 1918 года в Екатеринбурге[42]. Однако, по мере того как ведение записей становилось более безопасным, нужда в неформальности сокращалась. Двадцать лет спустя гораздо более страшные преступления были доверены бумаге с самыми чудовищными подробностями.

Пока продолжалась Гражданская война, особых усилий по кодификации и детализации правил секретности не принималось. В 1918–1920 годах главные партийные комитеты лишь несколько раз ставили на обсуждение эти вопросы. Положение изменилось после 1921 года, когда секретариат партии (а с 1922 года и сталинское Оргбюро) стал рассматривать вопросы безопасности связи в среднем около двух раз в месяц[43].

Правила ведения секретной переписки были оформлены рядом решений Политбюро, первым из которых стало постановление от 30 августа 1922 года «О порядке хранения и движения секретных документов»[44]. После этого практически каждый год появлялись новые или обновленные постановления, такие как «Правила обращения с конспиративными документами ЦК» (19 августа 1924 года) или «О конспиративности» (16 мая 1929 года). С каждым разом правила становились все более конкретными и обязательными к исполнению, что часто было ответом на нарушения или на обнаружение «серых зон»[45]. Этот процесс продолжался десятилетиями, но принципы оставались неизменными и были очевидны с самого начала.

Историк Лариса Захарова описывает относящееся к этому же временному отрезку появление конспиративного телефонного звонка[46]. Письменное общение высших руководителей на любом расстоянии, будь то один километр или много тысяч километров, было сопряжено с риском потери или перехвата корреспонденции. Поначалу телеграф и коммутируемый телефон казались способом снизить или даже устранить этот риск. Но параллельно с этим развивалась сигнальная разведка, и эти надежды быстро рухнули. Чтобы защитить дистанционную связь от перехвата, было необходимо кодирование или шифрование. В свою очередь, это означало необходимость обращаться к специалистам со стороны, которых требовалось проверить и за надежностью которых нужно было следить. Благодаря этому советские органы госбезопасности развили значительную возможность прослушивать телефонные разговоры.

Одним словом, конспиративные нормы были особым вкладом большевистской партии в советскую секретность. Тем не менее важно не забывать, что конспиративные нормы не имели бы того влияния, если бы большевики не взяли под контроль государство, если бы государство не контролировало средства производства, информационные потоки и типографии.

Госбезопасность и секретные отделы были четвертым столпом режима секретности. Правительственная секретность идентифицировалась с государственной безопасностью, и секретные процедуры подлежали контролю той же самой госбезопасности, которая защищала правящую партию, подавляя критику и оппозицию. Это была ЧК (Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при СНК РСФСР), которая была переименована в ГПУ (Главное политическое управление) и ОГПУ (Объединенное главное политическое управление), функции которых затем взял на себя НКВД (Народный комиссариат внутренних дел), позднее переложив их на НКГБ (Народный комиссариат государственной безопасности), впоследствии переименованный в МГБ (Министерство государственной безопасности), которое, в свою очередь, после смерти Сталина было преобразовано в КГБ (Комитет государственной безопасности)[47].

Органы госбезопасности осуществляли надзор за всеми остальными ветвями государства при помощи своеобразного нововведения. Это было учреждение, известное как «секретный отдел» (в 1965 году переименованное в «1-й отдел»). С 1922 года на каждом государственном предприятии, в каждой конторе, институте, учреждении любого рода и любого масштаба в Советском Союзе существовал секретный отдел, отвечавший за правительственную связь и документацию, укомплектованный членами партии и находившийся под контролем органов[48]. Это был способ привести все государство в соответствие с требованиями партии в вопросах конспиративной передачи информации и ее надежного хранения.

В обязанности КГБ, курировавшего секретные подразделения всего государственного аппарата, входило обеспечение безопасности хранения и передачи секретных документов, проверка благонадежности сотрудников, чья работа требовала доступа к секретным сообщениям, контроль за рабочими и служащими на предмет угрозы безопасности и расследование нарушений.

Еще одно нововведение позволило многим государственным объектам исчезнуть из поля зрения общественности: это была нумерация ключевых объектов. В 1918 году, после национализации, бывший авиационный завод «Дукс» был переименован в Государственный авиационный завод № 1. Примерно тогда же были переименованы и пронумерованы несколько заводов, производивших двигатели. В то время это носило в основном символический характер. На практике заводы часто продолжали называть прежними именами. В 1927 году оборонный сектор экономики начал выводиться в секретную сферу, и нумерация оказалась удобным способом обезличивания отдельных производств. Был составлен первый централизованный список 56 оборонных заводов, часть из которых была заново перенумерована. Одновременно в каждом министерстве снабжения и в каждой административной единице были созданы военно-мобилизационные отделы[49]. Особый режим безопасности, присвоенный оборонным предприятиям, был со временем распространен и на трудовые лагеря (о чем говорится в главе 4).

На какое-то время возникло множество несоответствий и накладок, новые и старые заводские номера использовались как взаимозаменяемые. Это стало препятствием для сокрытия информации, потому что некоторым объектам во избежание путаницы потребовались дополнительные идентификаторы. Хотя некоторые аномалии так никогда и не были исправлены, списки пронумерованных заводов становились все более обширными, а все подробности об их прежних названиях, местоположении и производственной специализации исчезали из СМИ, и даже сами их номера упоминались лишь изредка. В течение долгих лет британский оборонный экономист Джулиан Купер составлял свой личный реестр номерных заводов на основе сообщений советской прессы о присвоении почетных званий и наград: например, сообщалось, что директор такого-то и такого-то завода получил звание Героя Социалистического Труда.