Читать книгу Цыганская верность - Natasha Dol - Страница 11

Прошел месяц. Народ стал редеть. Не помогали ни пирожки, ни увещевания, что их никто уже не обманет. Народ ленился, мужики предпочитали бражничать, бабы хлопотали по хозяйству. А дети – дети больше баловались, не особо видя в правописании развлечение.

Арсению начинало это наскучивать. Дело словно не продвигалось. И лишь Акулина старалась изо всех сил. Только она его и радовала. Отдельно с ней начал он не только письменность, но и арифметику. В благодарность за это она приносила ему домой корзинами отборные яблоки и боровики.

Как-то дядя Федор не выдержал и прямо сказал племяннику:

– Да, сынок, девушка души в тебе не чаит. Глаза так и светятся при виде тебя.

– Она просто любит учиться.

– Или любит учителя, – хихикнула Лиза.

Арсений насупился, но задумался. Вскоре и сам это понял и поэтому стал держаться с ней суховато, чтобы не разжигать и далее в ней надежд.

– Жалко девушку… – думал он, но ему нравилась ее напористость в учебе. – Ей бы и дальше продолжить учиться, но она ведь крепостная…

И, уже зная примерно время ее прихода с корзинами, стал избегать встречи.

Однажды, следуя за гончей задами, Арсений по петляющим тропинкам вышел к развилке дорог, где размещался большой базар неподалеку от городка Калынь. Народ гудел, привезя со всей округи все, что только можно было продать.

Трое мальчишек пронеслись мимо, толкнув парня, с криками:

– Цыгане приехали! Бежим смотреть на медведя!

– Медведя, – вторил Арсений и последовал за детворой.

Цыгане разбили лагерь позади рынка. Женщины постарше развешивали сушить белье. Парни с пышными шевелюрами точили ножи и чистили дула пистолетов. Толпа уже сбивалась посмотреть на меткую стрельбу вслепую и метание ножей.

Арсений видел подобное давно в детстве, когда гулял с нянькой. И его это сильно впечатлило, а потом все отрочество и юность прошли в закрытых казармах. И парень содрогнулся от ощущения настоящей свободы. Свободы ходить куда и когда хочешь.

Солнце клонилось к закату, окрашивая выжженную от засухи поляну багровым светом, как пышный бархат цыганской шали. Над кручами за городом, где полынь пахла горечью и свобода витала в сухом воздухе, распластался шумный, пёстрый табор. Казалось, сама Русь в лице этих странников взглянула на обывательский городок с дерзкой ухмылкой, с песней, с искрами костров и громким смехом вольных душ.

У самой опушки раскинулись шатры, кибитки, крытые пёстрыми коврами, а рядом распряженные кони ржали и били копытом, раздувая ноздри. А у костра посередине, в пятнистом отблеске огня, в развороченной толпе – зрелище. Высокий, с проседью в чёрных вихрастых волосах, метатель ножей с холодным блеском в глазах бросал лезвия одно за другим в круглую деревянную мишень, на которой, не дрогнув, стояла тоненькая девушка с чёрными, как ночь, глазами. Металл свистел, шептал о смерти, но впивался в дерево, не задевая и край её расписной кофты.

Чуть в стороне медведь на цепи, с бубном на шее, поднимался на задние лапы, и косматый хозяин бил в свой бубен, крича сиплым голосом:

– Гляди, барин! Миша пляшет лучше всех ваших балетных!

Но главным волшебством был не танец зверя и не игра стали – нет, в самой сердцевине табора сидела старая цыганка, с лицом, покрытым морщинами, как карта судьбы, с потускневшими, но всё ещё пронзительными глазами. Она держала ладонь молодой крестьянки и шептала:

– Долгая дорога ждёт тебя… Встанешь на распутье, и оба пути – плач. Но за слезами, девонька, свет есть…

Рядом, на расстеленной на столике белой скатерти, молодая гадалка – гибкая, как ива, яркая, как васильки в поле – раскладывала карты. К ней тянулись и купцы, и солдаты, и бабы с базара. Она не говорила – словно распевала, и каждое слово её, будто чарка вина, дурманило, затягивало в сказку.

И стоял над этим всем гул табора, запах дыма, смех, цыганская песня, резкая и вольная, как ветер в просторах.

Всё жило, кипело, пылало, как сердце, жаждущее любви, боли и свободы.

У самого входа в табор, где в траве блестели случайные монеты и горлышки битых бутылок, раскинул свой ковер старый Сандро – продавец амулетов, талисманов и цыганского волшебства. Он сидел, подогнув под себя ноги, с лицом, загорелым до медного блеска, и пальцами, унизанными кольцами, будто медная яшма ожила и шевелилась сама.

На скатерти перед ним был разложен целый мир мелких чудес: крохотные подковки, скрученные из старых гвоздей и покрытые черной смолой; узелки с травами, от сглаза и ревности; лоскутки с зашитыми в них куриными косточками; кулоны из стекла, что при свете солнца светились будто волшебные камни. Каждый предмет – с историей. И Сандро рассказывал их с ленцой, с прищуром, будто не просто продавал, а выбирал, достоин ли покупатель услышать судьбу, вшитую в кусочек железа или медной проволоки.

– Вот это, гляди, баба, подкова счастливая. Нашли её на перекрёстке ночью, где дорогу ведьма перешла. С той поры ни у кого, кто носил её в узелке, ни скота не пало, ни детей не болело.

А вот этот глаз – от лихого взгляда. Цыганский мальчонка родился с таким родимым пятном, помер младенцем, но глаз его застекленел и силу свою оставил. Теперь носи – ни зависти, ни клеветы не пристанет.

Купцы, добродушно посмеиваясь, всё равно кивали, отдавая мелочь – да и не мелочь, кто знал, где правда, где вымысел.

Бабы из деревни, крестясь украдкой, брали амулеты «на ребёнка», «на мужика, чтоб домой шёл», «от тоски». Даже городской чиновник, при погонах, брови сдвинул, но всё-таки сунул в карман «камешек на удачу».

– А это что? – спрашивал молодой парнишка, тыча пальцем в обугленную кость на шёлковой нитке.

– Это – от смерти. Спасёт раз. Второй не обещаю, – отвечал Сандро и загадочно усмехался, показывая белые зубы.

Всё здесь было сказкой, и всё могло быть правдой. В таборе ценилась не вещь – слово, что шло с ней, и взгляд, которым цыган продавал не амулет, а мечту.

Купчиха Марфа Семёновна появилась на площади, как буря: тяжёлая, надушенная, с румяными щеками и грозным прищуром. В руке – замотанное в кружево серебряное кольцо в виде змеи с двумя алыми камушками-глазами. Подошла к ковру Сандро, да не поздоровалась, а швырнула кольцо прямо ему под ноги:

– Вот! Слово твоё было – «никогда, купчиха, не пойдёт твой Кузьма налево». А я вчера, сволочь, застала с кухаркой, да ещё и в моём новом чепце! Так что ты мне скажешь теперь – оно что, не сработало? Или ты дуришь нас тут всех?

Сандро не шелохнулся. Только провёл рукой по усищам, поднял кольцо, покрутил его в пальцах, как живую, затаившуюся змею. Вокруг уже собрались зрители – мужички, девки, дети, даже местный жандарм притормозил, чтобы послушать.

– Ой, Марфа Семёновна… – сказал он, будто сочувствующе. – А ведь я тебе не лгал. Кольцо – сильное. Только ты его не носила, верно? А прятала в ларец с бантами?

– Да-а, в ларце и держала! На шее такую змею таскать – чего доброго, начнут шептаться! – буркнула купчиха, уже сбитая с толку.

– Вот и дыра вышла. Кольцо силу даёт, но ты ж змее доверие не отдала, как же она должна была тебя защитить? Ты ее – в темноту, а она тебе – что могла. И всё ж, заметь, застала ты Кузьму сама, вовремя. Не с молодкой, а с кухаркой, которая от страха сбежала! Разве не знак? Разве не милость?

Марфа Семёновна притихла. Змейку он уже вложил ей обратно в руку, глядя ласково:

– Теперь носи. Пусть змея рядом будет, чтоб муж знал – рядом яд. И тогда не осмелится больше.

– Мудрёно ты, цыган, плетёшь… – сказала она, но кольцо в кулак зажала и больше не бросала.

– А как же иначе? – подмигнул Сандро. – Змея, она не охраняет издалека. Она охраняет напрямую. На шее в цепочке или на пальце носи.

Купчиха буркнула что-то и поспешила удалиться, чтобы не быть посмешищем.

Народ пошушукался над ее выходной и принялись подбирать амулеты под свои нужды.

Арсений как раз застал эту смешную сцену и тоже покрутил в руке браслет из чьих-то клыков. Подумал и вернул обратно с мыслью: "это от врагов, а у меня их нет, я уже не военный".

Стал отходить и услышал во след хриплый голос Сандро:

– Зря, барин, не взял. Это клыки волка. Ни одна беда тебя не тронет.

Арсений обернулся и хмыкнул:

– Я на охоту потому и не хожу, чтобы зря никого не убивать. А тут такого хищника загубили…

Цыган нахмурился и сделал вид, что это его не касается.

Парень пошел дальше, с любопытством вникая в каждое представление.

Медведя тоже пожалел, но пожал его лапу. Показалась грусть в глазах зверя и барин сунул пятак в ладонь хозяину:

– Покорми его медом.

Медведь издал протяжный тоскующий рев и пошел нехотя в пляс.

Как и многих, Арсения заинтересовала гадалка. Что ждёт его? Насколько правдивы будут ее речи?

Ещё живя в корпусе, они с ребятами сбегали посмотреть на приезжих фокусников и предсказателей. И тогда ему седой мужчина с закрытым повязкой глазом сказал, что он никогда не станет воином. И так и вышло. Вернулся в имение и просто стал спать допоздна.

Старуха жевала табак и время от времени сплевывала коричневую слюну.

Арсений протянул ладонь:

– Что скажешь?

Цыганка вскинула голову и прищурила карие, помутневшие от возраста глаза.

– Садись, – указала на низкий табурет.

Парень послушно сел.

Старуха провела сухими пальцами по его ладони, приподнесла ближе к лицу, обнюхала и усмехнулась:

– Твоя жизнь не будет яркой. Но будет долгой.

– Хм, нашла чем удивить, – усмехнулся барин, выдергивая руку. – Я надеялся что-то путное услышать.

– А ты не спеши, – ухватила его за пальцы и властно потянула к себе.

Арсений согласно кивнул.

Старуха ещё внимательнее понажимала на подушечки, покрутила его широкую ладонь и отпустила:

– Любить будешь. Так сильно, что к Богу вернёшься. Только любви этой будет недостаточно.

– Что значит недостаточно? – нахмурился он.

– Я все сказала. Уходи! Следующий!

Арсений понял, что спорить и просить разъяснений бесполезно и решил ещё полазить по табору в поисках развлечений.

Он даже и не обратил внимания на другую гадалку, что неподалеку сидела спиной к ним и таинственным шепотом вещала больного первенца полноватой молодухе с покрасневшими от волнения щеками.

Походил ещё, понаблюдал за кидателем ножей, восхитился его меткости. Осмотрел пару лошадей, выставленных на продажу, но не нашел их подходящими.

Вернулся к мальчишке, продающему петушков на палке. Купил один леденец и сунул в рот. Обернулся, обводя взглядом цыганскую ярмарку, и только сейчас заметил тонкий гибкий стан гадалки. Она наклонилась вбок и рубашка сползла вниз, обнажив ее круглое, утонченное плечо. Сердце его замерло.

– Я ещё на картах не гадал, – поправил прическу и направился к столику с цветными картинками.

Кареглазая красавица с острым носом, похожая больше на хищную жар-птицу, взглянула на него с усмешкой и жестом усадила напротив.

– На что тебе погадать? Мои карты все о тебе уже знают, – и рот ее приоткрылся, казалось того и гляди оттуда выскочит жало.

Арсений завороженно смотрел на цыганку.

– Сколько тебе лет? – внезапно спросил ее.

– Двадцать, – небрежно ответила она, тасуя яркую потертую колоду. – Но ты ведь не об этом хотел меня спросить, не так ли?