Читать книгу Цыганская верность - Natasha Dol - Страница 9

– Федор Сергеевич, вам письмо от племянника, – передал посыльный слегка испачканный конверт, на котором стояла московская марка и адрес, выведенный небрежно рукой племянника.

– Спасибо, почтенный, – мужчина взял письмо и поднес к носу: пахло табаком. – Хм, Арсений так и не бросил курить.

Отпустил посыльного и, опираясь на трость, сильно прихрамывая, пошел на веранду. Опустился в гамак, заваленный подушками, и приказал горничной Лизе подать ему чая с брусничным листом.

Июнь только начался и военные учения должны были быть в самом разгаре, но почему-то племянник прислал письмо – крайне редкое явление.

Ещё долго старый помещик не осмеливался распечатать конверт, чувствовал, что новости его не порадуют.

Наконец Лиза опустила на деревянный круглый стол фарфоровый чайник с двумя чашками, потому что знала: Федор Сергеевич всегда просил составить ему компанию.

Ещё пару лет назад он был более общительным и к нему заезжали нередко друзья-соседи поболтать, выкурить отменных сигар, привезенных аж из Северной столицы. А как только подагра прихватила, сразу вытолкала друзей на дальние рубежи. И остался граф Бороздин куковать один на один с болезнью. Только Лиза его и утешала. Говаривали, что они даже были любовниками, но доказательств не находили, а сама горничная не отрицала, но и не признавала.

Так и жили втроём в большом доме: граф, служанка и его подагра. Остальные слуги лишь приходили по делам, а жили каждый в своих избах.

Имение Берестенево не было слишком огромным, но и маленьким его сложно было назвать. Граф давно перепись не проводил, но подразумевал вместе с детьми и стариками душ 400-500. По своей немощности вел хозяйство небрежно, больше полагаясь на управляющего Петра, сына районного купца, что завозил сигареты и разные безделушки в подарок Лизе от лица графа. Горничная смущалась, но охотно принимала всякие шали, бусы, сарафаны. Детей у Бороздина не было. Жениться тоже не сложилось. А когда неожиданно младшая сестра с мужем, путешествуя по Волге, затонули на пароме, взялся воспитывать племянника. Так и повелось, что либо барышни велели сослать мальчонку в закрытую кадетскую школу, либо сама барышня не очень-то и нравилась Федору – так и остался бобылем.

Но мысль о военном воспитании Бороздину приглянулась и мальчик отправился в Москву. А годами позже появилась в услужении и Лиза. С ее приходом последняя мысль о женитьбе улетучилась и не будь она крепостной, наверняка бы он и узаконил с ней свои отношения.

Проходили годы. Арсений рос, но вместе с ним росли и его претензии к муштре и системе беспрекословного повиновения. Он с детства был упрямым и задумчивым. Задавал не по годам какие-то умные, философские вопросы, на которые родители не находили ответа и бранили его, угрожая наказать в иной раз, если это повторится. Донимал он и дядю Федора, но тот лишь лаконично мотал головой, делая вид, что размышляет, а потом засыпал. И мальчик оставался без ответов. Обратился как-то с непотребным вопросом к дьякону:

– А правда, что Христос был обычным человеком? Тогда почему мы все должны ему кланяться? Он чужеземец и имя у него не русское. Он, небось, даже говорить по-русски не мог. Как же он тогда наши просьбы и молитвы услышать может и понять?

На что дьякон озлобился и пожаловался батюшке, а тот родителям пацана. Отец похлопал сына по плечам и показал кулак перед носом: вот что бывает с теми, кто говорит несуразицу.

Маленький Арсений обиделся, но понял, что окружение его все равно не поймет, и замкнулся. А когда родителей не стало и его позвали в церковь на панихиду, наотрез отказался:

– Какой смысл теперь просить Иисуса, когда он меня не услышал и не понял тогда, когда я просил, чтобы мои родители побыстрее вернулись целыми и здоровыми. А теперь их и вовсе нет, и никогда они не вернутся. А молиться никому я больше не буду.

Поп обещал его проклясть и никогда больше не допускать до церкви, но сочувствующие тётушки помещицы пожалели сироту и убедили рассерженного батюшку простить неразумного отрока.

На том и порешили. Но с тех пор Арсений в храмы не ходил, крестов нательных не носил и когда надо было давать присягу, отказался целовать огромный крест метрополита:

– Я готов отстаивать честь мундира, нашего государя и народа, но этой бесчувственной железяке я ничего обещать не собираюсь.

И мог бы снова разразиться скандал, но питающий к парню симпатию генерал, потерявший от кори собственного сына, сжалился и утихомир пожар. Метрополит получил щедрый подарок – на том и успокоился.

Арсению нравилась большая физическая нагрузка, многомилевые пробежки, строгий мундир в обтяжку, который ещё больше придавал гордости и уверенности его и без того статному телу. Но вот подчиняться он как не терпел, так и не пересилил себя.

И в самый разгар военных учений, когда самым отличившимся начисляли повышение, он умудрился огрызнуться на поручика и тот ударил парня по щеке. Арсений ответил тем же. После чего их разняли и дело дошло до вызова на дуэль, но поручика перевели в Ярославль, а Арсений загремел в карцер на 15 дней, откуда и написал письмо дяде, что военная карьера закончена и он не намерен больше терпеть унижений.

К брусничному чаю Лиза принесла и пирог с полевыми опятами. Села напротив, предварительно поправив подушки за спиной помещика.

– Душенька, – обратился он к ней. – Будь любезна, прочитай что там написано. Сам я не решаюсь. Душа изныла по этому неблагодарному. И чего ему нормально, как всем, не живётся? – и при этих словах издал долговатый стон, откинулся назад, закрыв глаза.

Лиза кивнула и распечатала конверт. Федор Сергеевич когда-то научил ее читать и писать, а потом диктовал ей письма и указания. Так она вдвойне стала ему незаменимой опорой.

"Дорогой дядюшка, – начиналось письмо. – Шлю тебе мое почтение. Спешу обрадовать, что вскоре я не просто тебя навещу, но и насовсем перееду в Берестенево. Служба моя мне наскучила. Себя в ней я не нашел. Кроме казарм и муштры не вижу смысла и далее бездумно присмыкаться. Пользы от этого ни себе, ни государству я не вижу. И потому подал прошение отчислить меня и лишить звания унтер-офицера. Признаюсь, ссору с неким поручиком устроил не я, но вынужден отсидеть две недели в карцере. После чего предстану перед комиссией, где с меня сдерут погоны. Но ничего позорного сам я в этом не вижу. Важнее в собственных глазах оставаться человеком и служить не чинам, а обществу.

На том раскланиваюсь и крепко целую тебя в твою седую макушку. Любящий тебя Арсений."

Лиза прекратила чтение и всхлипнула. Граф раздул ноздри и нервно хлопнул себя по бедру:

– Вот ведь непутёвый. И свою жизнь сломал, и мою репутацию попортил. С каким трудом я его устроил в кадетское училище, а он… Неблагодарный! А ты чего хнычешь? Ты его видела лишь пару раз в его отпускные.

Лиза промямлила:

– Да я так, Федор Сергеевич, за вас переживаю.

– Ай, дурья твоя башка, – опёрся на палку, пытаясь подняться. Лиза подоспела помочь. – Допивай чай и иди готовь комнату этому бездарю.

Горевал ли граф о том, что не вышло из племянника героя их времени или главного генерала, но уже через час он снова на веранде с горничной допивал брусничный чай, расхваливая ее грибной пирог.