Читать книгу Офшор - Сергей Кузнецов - Страница 2

Февральская жижа, едкая от реагентов, мгновенно пропитала кеды. Боль в порезах, до этого тлевшая, взорвалась, будто в раны сыпанули ледяной соли. Катя согнулась, вцепившись в скользкий край мусорного бака; с губ сорвался рваный стон.

Вдох. Воздух – свинцовый. Сконцентрироваться.

Чёрная Audi без номеров в тени тополей – не случайность. Там ждут, что она, как глупая мышь, сунется в единственную норку. В подъезд, где её уже поджидают. Недооценили. Или оценили верно – как испуганную девочку. И в этом их ошибка. Паника схлынула, уступив место холодной, жестокой ясности.

Серый фасад. Ряды одинаковых окон, тёмный провал подъезда. И она. Металлическая конструкция, похожая на остов доисторического животного, приваренный к стене. Обледенелая. Единственный путь.

В руке – подобранный у стройки кусок арматуры. Тяжёлый. Холодный. Не оружие. Ключ.

Первый шаг из тени баков был самым трудным. Она заставила себя выпрямиться, загнав боль так глубоко, что та стала тупой пульсацией в висках. Подошла к стене, стараясь идти ровно, но каждый шаг отзывался судорогой, заставляя припадать на левую ногу. Она прикусила щёку изнутри, чтобы не застонать.

Лестница начиналась высоко. Катя закинула арматуру на первую площадку. Металл глухо стукнул и замер. Она подпрыгнула, вцепившись голыми пальцами в ледяную перекладину. Кожа мгновенно прилипла. Подтянулась, сдирая ладони в кровь. Перекинула одну ногу, потом вторую. Теперь она стояла на нижней ступени, прижавшись к стене. Перенесла вес на ступни – в глазах потемнело. Она вцепилась в ледяной металл, молясь, чтобы не упасть.

Два метра до мокрой земли. Слишком много для изрезанных ступней. Это будет не падение, а приговор.

Она подняла арматуру. Следующая ступенька – толстая корка льда. Стук. Глухой, вязкий. Осколок льда беззвучно канул в сугроб. Ещё раз. И ещё. Очистив пятачок металла, она сделала шаг вверх.

Вдавить арматуру. Глухой скрежет ржавчины по льду. Прижать ступню к освобождённому участку. Онемевший холод прошивал стопу, но не было времени на стон. Дыхание вырывалось белым, рваным паром. В окне на втором этаже вспыхнул свет. Катя замерла, слившись с ржавой конструкцией. Гудение крови в ушах заглушало рёв Садового. Свет погас. Она выдохнула и полезла дальше.

Между вторым и третьим этажом мокрая от талого снега и крови рука соскользнула, бросив её на решётчатую площадку. Удар выбил из лёгких воздух. Арматура со звонким лязгом вырвалась из пальцев и утонула в сугробе.

Несколько секунд она просто лежала, вдыхая морозный воздух с привкусом ржавчины. Дальше – руки и зубы. Она поднялась, тонкая ткань толстовки болезненно прилипла к содранной коже на спине. Вверх.

Вот оно. Окно её кухни. Форточка на старом советском шпингалете. Вечно заедал. Она обмотала рукав толстовки вокруг правого кулака. Никакого замаха. Прижалась к раме и методично надавила костяшками на угол стекла. Тихий, сухой треск. По стеклу пошла сеть мелких разломов. Ещё одно давление – и кусок провалился внутрь, звякнув о подоконник.

Осторожно просунув руку, пальцы нащупали ледяную ручку. Ручка шла туго. Со скрипом форточка поддалась. Катя распахнула её, дотянулась до завертки основного окна. Щелчок. Путь открыт.

Она ввалилась через подоконник, рухнув на пол своей кухни. Лежала на холодном, знакомом линолеуме и дрожала. Кровь, грязь и талый снег оставляли на чистом полу уродливый след. Она была дома. В мышеловке.

Первым делом – ванная. Адреналин, державший её на ногах, отпустил. Она дохромала до ванной, включила холодную воду. Горячую нельзя. Сунула ноги под ледяную струю, зашипев. Вода, смешиваясь с кровью, окрашивала эмаль в розовый.

В аптечке нашёлся эластичный бинт и перекись. Шипение пены на открытых ранах отрезвило, прогнало остатки шока. Она туго замотала обе ступни. Это не вылечит, но позволит двигаться.

Затем – комната. Она бросилась к старому, видавшему виды, походному рюкзаку. Загранпаспорт. Наличные из тайника в томике Ремарка – около сорока тысяч. Несколько купюр, упавших в спешке под стол, она не заметила. Две смены дешёвого белья. Пара шерстяных носков. Застиранный серый свитер, который должен был стать её новой кожей.

Взгляд упал на смартфон на зарядке. На экране – мама и папа, улыбающиеся, на даче. В груди остро, режуще кольнуло. Они будут звонить. Сходить с ума. Она знала, что её исчезновение может их убить. И знала, что выбора нет.

Она взяла телефон. В коридоре, в ящике с инструментами, лежал молоток. Тяжёлый, с растрескавшейся ручкой. Она вернулась, положила аппарат на ковёр. Замерла. И ударила. Раз. Экран – паутина трещин. Два. Стекло осыпалось. Три. Корпус треснул. Она била с холодным сосредоточением.

Теперь ноутбук. Старый, медленный. Её цифровая тень. Она включила его. Пока он загружался, нашла флешку. Скопировала единственный, давно зашифрованный архив. Полоса копирования ползла мучительно медленно. Пять процентов. Десять. За окном скрипнула ветка. Она замерла. Двадцать процентов. Ей казалось, гудение старого жёсткого диска слышно на улице.

Готово. Она извлекла флешку. Выключила ноутбук, положила на пол. Снова взяла молоток. Первый удар пришёлся по центру клавиатуры. Металл и стекло застонали под весом инструмента. Она била по экрану, потом по корпусу. Это был уже не методичный демонтаж. Она крушила его с глухой яростью, пока от техники не остались лишь жалкие куски, разбросанные по ковру.

Она оставила всё как есть. Развороченную технику, молоток на полу, кровавые следы. В коридоре замерла. Тишина. Запах пыли и её духов, «Chance» от Chanel. Теперь он казался приторным и чужим. Её квартира стала местом преступления. Уликой.

Она уходила. Не через дверь. Снова через окно, в ледяную февральскую ночь. Осторожно прикрыла за собой разбитую форточку. Теперь она была никем.

В «Майбахе» царил вакуум, где единственным звуком был сдержанный гул вентиляции. Пальцы Артёма Разумовского скользили по экрану планшета, переключая картинки с двух скрытых камер. Пусто. Прошло больше часа. Его внутренние часы отсчитывали каждую секунду, усиливая раздражение.

Он не нервничал. Он испытывал холодное раздражение, как от неточности в чертеже, которая грозит обрушить всю конструкцию. Загнанный в угол дилетант всегда бежит в нору. Он поставил капкан. Но мышь не шла.

– Шеф, объект в квартиру не входил. Наблюдение чистое, – доложил Волков в гарнитуре.

Холодная пауза заполнила салон. Артём не шелохнулся, взгляд прикован к экрану.

– Полный контроль всех точек выхода: подвал, крыша. Доложить немедленно.

– Принял. Уже. Всё тихо, шеф. Может, она не пошла домой?

– Она пошла домой, – отрезал Артём. Он упустил деталь. Переменную.

Он прокручивал в голове её досье. Двадцать три года. Лингвист. Отличница. Обычная девочка. Что он упустил? Он снова проиграл её побег. Босиком. По стеклу. Метро. Вокзал. Паника. А потом – пустота.

Он закрыл глаза, представляя её дом. Панелька. Что там? Балконы. Окна. Пожарная лестница… Он мысленно отбросил эту идею ещё час назад. Ржавая, обледенелая… бред. Для неё. Для испуганной девочки. Сама мысль была настолько очевидной и унизительной, что кромка планшета впилась в пальцы: личное оскорбление его профессионализма.

– Волк, – тихо сказал он.

– Слушаю, шеф.

– Проверьте внешнюю пожарную конструкцию. Немедленно.

В гарнитуре повисла пауза.

– Пожарную? Шеф, вы же знаете, что там: ржавое железо при минус пятнадцати. Всё во льду.

– Выполнять, – отчеканил Артём.

Он ждал. Пять минут. Он уже знал, что услышит.

– Шеф… – голос Волкова был растерянным. – Тут… На третьем этаже разбита форточка. А на снегу под лестницей… кусок арматуры.

Артём не ответил. Внутреннее напряжение, прежде идеально распределённое, дало трещину. Ярость, вспыхнувшая в нём, была не горячей – это был жгучий, убийственный гнев на собственную ошибку. Он представил её: изрезанные ноги, окоченевшие пальцы на ледяном металле, отчаянный подъем. Он работал с объектом, а столкнулся с игроком.

– Отбой. – Он произнес это с ровной, нечеловеческой точностью, словно выдавая команду машине. – Группу снять. Она ушла.

– Но… как?

– Не твоего ума дело. Поднять все камеры на выездах. Вокзалы, автостанции. Искать серую толстовку, рюкзак. Хромоту. Она ранена.

– Есть. Что делать, когда найдём?

Артём сделал паузу. Первоначальный план – допросить и устранить – рассыпался.

– Мне она нужна живой, Волк. Целой и живой.

– Будет сделано.

– Она больше не свидетель. Она – ключ.

Он отключил связь. Открыл на планшете её фотографию. Усталое, интеллигентное лицо. Большие глаза. Девочка, которая предпочла лезть по обледенелой стене. Ему захотелось понять её. А потом – сломать. Чтобы больше никогда не лезла по стенам.

Казанский вокзал в четыре утра был живым прессом. Воздух, густой и вязкий, стоял тяжёлым смогом из запахов мокрой шерсти, едкой хлорки и несвежего пота. Вокзал не просто гудел – он вибрировал, низкочастотный рокот голосов, объявления и скрип колёс сливались в единый, давящий гул.

Катя стояла у стены, натянув капюшон. Сесть она не могла: готовность к рывку требовала стоять. Боль в замотанных ступнях держала в тонусе. Она сканировала взглядом окружение: двое патрульных, группа шумных вахтовиков и, главное, камеры. Чёрные полусферы на потолке, их холодный, безразличный взгляд.

Главное – не выделяться. Она медленно двинулась к кассам. Нужен был предлог, чтобы находиться здесь.

– Один до Владимира. На ближайший, – её голос был намеренно гнусавым, простуженным.

– Плацкарт?

– Плацкарт.

Она заплатила наличными. Получила билет. Чувствовала на затылке камеру над кассой. Взгляд оставался опущенным.

С билетом в кармане она посмотрела на табло. Платформа номер семь. И тут замерла. Это слишком очевидно. Они будут искать её там. Она развернулась и пошла в другую сторону, к залу пригородных электричек. Смешалась с толпой дачников и студентов. Увидела состав, в который шла посадка. На табличке значилось: «Центр – Голутвин». Она не знала, где находится конечная станция. Идеально. Она влилась в поток, штурмующий вагон. Забилась в угол у окна и отвернулась, уставившись на грязное стекло.

Поезд тронулся. Стук колёс. Покачивание. Запах перегара от соседа. В гуле и дребезжании в её голове снова зазвучали они. Строки, продиктованные умирающим Бурхановым.

Дракон из нефрита спит на шёлке заката,

Где река из ртути целует врата…

Она затрясла головой. Но слова не просто въелись – они проросли внутри, став самостоятельной, болезненной тканью, отбивающей собственный ритм, отличный от стука колёс. Она смотрела на проплывающие мимо унылые пейзажи, понимая, что этот бессмысленный набор слов был теперь её единственным активом. И её смертным приговором.

Платформа в Воскресенске встретила её промозглым ветром. Катя вышла из электрички и первым делом нашла ларёк сотовой связи.

– Самый дешёвый телефон. И симку.

Она заплатила наличными. Отошла в дальний угол платформы. Пальцы, окоченевшие от холода, едва слушались. С усилием защелкнула микроскопическую сим-карту, включила аппарат.

Набрала номер, который знала наизусть.

– Алло? – сонный голос с немецким акцентом. Клаус.

– Клаус, это Катя.

– Катюха? Чёрт, ты меня разбудила. Откуда этот номер, и что случилось, что ты звонишь так рано?

Ей приходилось проталкивать слова сквозь сжатое спазмом горло.

– Клаус… мне очень жаль звонить так, но мне нужна помощь. У меня действительно серьёзные проблемы.

Пауза.

– Что случилось?

Ложь далась с трудом, слова царапали горло.

– Я… я с парнем рассталась. Он… он не в себе. Угрожает. Мне нужно уехать, пересидеть где-то. Можно к тебе? В Берлин?

Снова тишина.

– Катюха, погоди… так серьёзно? Может, в полицию?

– В полицию? Клаус, ты не поймёшь. Это не просто бандиты. У него… связи. Такие, что полиция сама отдаст им меня с извинениями. Они меня не убьют. Они меня сотрут, Клаус. Пожалуйста, я… мне просто нужно спрятаться.

Она давила на его ненависть к «системе».

– Вот дерьмо… – выдохнул он. – Всё ясно. Ладно. Конечно, приезжай. Адрес тот же. Как доберёшься?

– Придумаю. Через Беларусь, автобусом.

– Хорошо. Давай. Жду. Будь осторожна.

– Спасибо, – только и смогла прошептать она.

Она закончила разговор. Выключила телефон. Вытащила сим-карту, сломала её и бросила в урну. Телефон полетел следом.

Она посмотрела на расписание. Автобусы до границы с Беларусью. Первый через два часа.