Читать книгу Офшор - Сергей Кузнецов - Страница 6

Пятого апреля, в половину одиннадцатого вечера, Берлин дышал влажным асфальтом и донёром. В общей кухне сквота на Кёпеникер-штрассе этот запах смешивался с другими: кислой капусты, дешёвого табака и сырости, въевшейся в пожелтевшие стены. Катя стояла у раковины, оттирая со старой эмалированной кружки следы чужого чая. Вода была ледяная. Химическая отдушка моющего средства царапала нёбо и почти не пенилась.

За спиной, у шаткого стола, двое сквоттеров вели тихий разговор. По-русски.

Она застыла, пальцы до боли впились в скользкую эмаль, мышцы спины натянулись. Говорили не о ней – ленивый трёп о футболе, о ценах на пиво. Но разум молчал, уступая место паранойе. Она слышала только знакомые шипящие и рычащие – звуки языка, от которого бежала.

Ей показалось, что они замолчали. Специально. Ждут, когда обернётся. Катя медленно, боясь издать лишний звук, повернула голову. Два мутных взгляда скользнули по ней и погасли. Обычное любопытство. Или оценка. Добыча. Сломать. Использовать. Сквот, казавшийся уродливым, но безопасным коконом, за секунду превратился в террариум. Она была здесь чужой. Заметной. Уязвимой.

Пульс ударил в уши. Она не бросила – швырнула кружку в раковину. От резкого удара парни вздрогнули. Катя, не извинившись, метнулась из кухни в свой угол за занавеской из старого одеяла. Два квадратных метра, воняющий пылью матрас и шаткий ящик. Она села на край, обхватив себя руками. Оставаться здесь – пытка. Бежать некуда.

Занавеска резко отдёрнулась. Клаус. Высокий, худой, в рваной футболке с анархистским символом. Несло пивом и сигаретами.

– Катерина! Не кисни! – его немецкий был грубым, берлинским. – Сегодня пятница! Время смыть с себя всё дерьмо!

Он сунул ей под нос замусоленный флаер. Чёрно-белое фото индустриального здания. Одно слово, набранное брутальным шрифтом: BERGHAIN. Его взгляд горел почти оскорбительным для неё восторгом. Внутри у неё всё выжгло.

– Я не могу, Клаус, – слова вышли шёпотом. – Я устала.

Она не могла вздохнуть полной грудью. Тело отказывалось подчиняться, требуя только одного: упасть и замереть.

– Устала? – он искренне изумился. – От мытья тарелок? Катя, это не жизнь, это летаргия. Ты не можешь вечно прятаться от своего мудака. Он в Москве, а ты здесь!

Он присел на корточки, его взгляд стал серьёзным.

– Послушай, я знаю, что тебе хреново. Но если ты будешь сидеть здесь, ты сгниёшь. Тебе надо… раствориться. Там, внутри, – он ткнул пальцем во флаер, – нет ни имён, ни прошлого. Только бас, который выбьет из тебя всю эту херню. Позволь грохоту перемолоть твои мысли. Стань никем. Никто не ищет того, кого нет.

Сделать себя фоном. Стереть контуры. Стать никем в толпе.

Он предлагал не веселье. Он предлагал забвение. Мысль остаться здесь, за тонкой занавеской от русских голосов, стала невыносимой. Клетка захлопнулась. Клаус предлагал другую – огромную, грохочущую, анонимную. Опасность снаружи казалась предпочтительнее опасности внутри. Это было движение. Побег. Шум, который, возможно, заглушит голоса в её голове. Она посмотрела на него со спокойствием человека, решившего утонуть.

– Хорошо, – её подбородок дёрнулся в коротком, резком кивке. – Я пойду.

Просто другой вид ловушки.

Артём Разумовский сидел в капсуле чёрного «Майбаха», припаркованного в тёмном переулке в двух кварталах от сквота. Снаружи моросил грязный дождь. Внутри пахло кожей и односолодовым виски. Салон отфильтровывал хаос, оставаясь его единственной точкой опоры.

Защищённый телефон завибрировал. Беззвучно. «Волк». Артём поднёс его к уху. Молча.

– Шеф… – Волков говорил ровно, но Артём, знавший его пятнадцать лет, отметил, что тембр был слишком гладким, без привычных в стрессе хриплых сбоев. Ложь. – Есть наводка. Объект с анархистом Рихтером собираются в «Бергхайн». Инфа от моего человека в их тусовке.

Артём молчал три секунды.

– Источник? – его голос был лишён интонаций.

– Надёжный. Работаем не первый год. Говорит, это их стандартное место.

Слишком гладко. Волк продавал легенду.

– Принял. Отбой.

Артём убрал телефон. Волк врёт. Наводку слил Ташаев. Загнать его в подготовленное место, используя реальные данные. Устранить чужими руками или подставить под полицию. Теперь это гонка. Внутри поднялось холодное презрение, переходящее в ярость. Предательство – системная ошибка. Ошибки исправляют.

Он взял защищённый планшет. На экране ожили технические чертежи «Бергхайна», полученные от команды Дитера: эвакуация, вентиляция, все камеры, даже неофициальные. Его пальцы, сухие и холодные, скользили по экрану. Вход. Отход. Мёртвые зоны. План складывался сам собой.

Штурм отпадал. Грязно, шумно. Операция должна быть чистой. Без следов. Он будет работать один. Он больше никому не доверял. Он сам загонит её в угол. Внутри этого бетонного лабиринта он создаст свою мёртвую зону.

Он открыл шифрованный мессенджер, набрал короткий приказ Дитеру, но замер. Стёр текст. Набрал другой: «Последний раз. Она говорила с кем-то. Просила о помощи. Кто? Имя. Адрес». Отправил. Откинулся на сиденье. Расчёт был чист. Но внутри что-то мешало. Образ её лица, который он видел час назад через бинокль. Бледное. Измождённое. Упрямое. Образ вторгался в расчёты, как помеха, которую он не мог отладить. Холодное чувство собственничества – сбой в программе. Это бесило его больше, чем предательство Волка. Он терял контроль. Не над ситуацией. Над собой.

Общий санузел в сквоте. Стены, облицованные жёлтым кафелем, покрывала сеть чёрной плесени. С потолка, пропитанного конденсатом, ритмично капала вода. Тяжёлый, спёртый воздух – смесь застарелой мочи, едкой хлорки и затхлого белья. Единственная грязная лампочка отбрасывала на треснутое зеркало болезненный, гнойно-жёлтый блик.

Катя смотрела на своё отражение. Косая трещина рассекала её лицо. Глаза – глубокие провалы, кожа на острых скулах казалась серой, неживой. На ней было дешёвое чёрное платье, одолженное у соседки. Ткань липла к телу, пропитанная чужими запахами: табачным дымом, приторными духами, потом. Смесь лезла в ноздри, вызывая тошноту.

Она попыталась поправить волосы. Попробовала улыбнуться. Скулу свело, улыбка обернулась гримасой. В глазах потемнело. Катя ухватилась за холодный край раковины.

Взгляд упал на заваленную хламом полку. Тюбик с помадой. Старый, с облупившимися буквами. Колпачок подался с хриплым шорохом. Цвет – тёмно-алый, как старая кровь. Подчиняясь импульсу, она грубо, неровно нанесла помаду на губы. Не смотрела в зеркало, просто водила по сухой коже, чувствуя восковую, неприятную текстуру.

Закончив, она подняла взгляд. Из разбитого зеркала смотрело чудовище. Губы, налитые цветом свежего пореза, казались единственным живым местом на мертвенно-бледном лице. Она походила на сломанную куклу, измазанную кровью.

Из груди вырвался тихий, сдавленный звук – не то стон, не то смешок. Она с силой провела по губам тыльной стороной ладони. Красный пигмент размазался, оставив грязный, уродливый след. Теперь она выглядела так, будто её ударили по лицу. Честнее. Она плеснула в лицо ледяной водой, чувствуя на коже жгучий удар. Не глядя больше в зеркало, вышла, готовая идти навстречу шуму, который должен был её поглотить.

«Майбах» стоял в тени промышленного здания напротив «Бергхайна». Внутри царил холодный покой, пока снаружи извивалась очередь. За толстыми стёклами стояла тишина, герметичная, как в подводной лодке, но сквозь неё всё равно просачивался низкочастотный рокот. Бас не достигал уха, он давил на диафрагму и виски, превращаясь в физическое давление.

Артём сидел на заднем сиденье, идеально неподвижный. Он закрыл глаза, проходя всю операцию. Вход. Движение сквозь толпу. Идентификация. Изоляция. Захват. Вывод.

Но система давала сбой. Образ её лица вторгался в ментальную репетицию. Блять. Эмоции – ржавчина на механизме.

Он сделал медленный, контролируемый вдох. Задержал дыхание. Выдохнул. Старый приём боевой медитации. Превратить хаос в одну-единственную цель. Сегодня получалось с трудом. Под выверенной бронёй профессионализма ворочалось что-то горячее, живое. Ярость. Голод.

Артём открыл глаза.

Они вышли из-за угла. Клаус – развязный, высокий, что-то оживлённо говорил. И она. Маленькая, съёжившаяся фигурка. Шла чуть позади, прячась за его спиной. Когда они подошли ближе и остановились под светом фонаря, она подняла голову.

На секунду её лицо оказалось в идеальном фокусе.

Его хладнокровие треснуло. Рука с такой силой сжалась на подлокотнике, что дорогая кожа заскрипела. Он увидел небрежный, тёмный мазок, похожий на свежий синяк, пересекавший её скулу. И в этом следе, в отчаянии, исказившем её взгляд, он почувствовал укол чего-то хуже ярости.

Это было неправильно. Она не должна была так выглядеть. Она не должна была быть здесь. Её место – в его доме. Под его рукой. И точка.

Он оставался неподвижен. Сидя в тёмной, безмолвной капсуле, он смотрел, как она – его цель, его наваждение, его собственность – делает шаг навстречу ловушке.