Читать книгу Офшор - Сергей Кузнецов - Страница 3

Месяц.

Месяц, стёртый в крошку из обрывков памяти и въевшегося в кожу холода. Автобусы, пахнущие соляркой и чужим сном. Попутки с дальнобойщиками, чей взгляд в зеркале заднего вида заставлял сжиматься. Ночёвки на вокзалах, где тепло давали только ладони, обхватившие пластиковый стаканчик с остывшим чаем. Переход границы с Беларусью – ночью, по лесу, ломая ветки и ногти, задыхаясь от страха при каждом хрусте под ногами. Варшава, где последние мятые рубли превратились в горсть евроцентов. И наконец, Берлин. Конечная.

Холод разбудил её раньше боли. Он шёл от бетона, просачивался сквозь тонкий матрас и вползал под лопатки, вмораживаясь в позвоночник. Катя медленно, с усилием, разогнула пальцы. Суставы хрустнули с сухим, протестующим треском. Ещё один день.

Она села, плотнее закутываясь в свитер, пропахший чужим потом и сигаретным дымом. Её мир сузился до этих четырёх стен. Облупившаяся побелка, сквозь которую проступали выцветшие призраки граффити – чьи-то яростные, давно забытые лозунги. С потолка свисал провод с мерцающей люминесцентной трубкой, заливавшей всё мертвенно-синюшным светом. В углу – плотно набитый рюкзак, её единственный якорь. Пальцы привычно нащупали в боковом кармане гладкий пластик флешки. Рядом на полу ждал пластиковый контейнер с недоеденным резиновым фалафелем от Клауса.

Катя подтянула колени к груди. Боль в ступнях, туго перетянутых эластичным бинтом, стала фоном. Но руки… Она вытянула их, рассматривая в синюшном свете лампы. Ногтевая пластина отросла на пару миллиметров, обнажая чистую полоску у основания – граница между прошлой жизнью и этой. Под остатками ногтей въелась грязь. Чужие инструменты, загрубевшие и потрескавшиеся от кипятка и едкой химии. Руки, когда-то набиравшие текст на пяти языках, стали лапами чернорабочей. Она провела пальцем по ладони, нащупывая жёсткий гребень застарелой мозоли.

Сука, Ястребова, докатилась.

Память подбросила образ: её московская квартира. Запах свежесваренного кофе. Флакон Chanel на туалетном столике. Та жизнь казалась клеткой из ипотеки и родительских надежд. А эта конура в берлинском сквоте – свобода? Или просто камера из страха и бетона?

Она потянулась за контейнером. Фалафель был холодным, безвкусным, но это было топливо. Она ела медленно, глядя в серую стену. Желудок урчал, но хотелось не еды. Хотелось нормальности. Горячего супа. Чистого стола.

За дверью, глухо, пробуждался сквот – далёкие голоса, скрип железа и тяжёлые шаги по бетону. Пора.

Воздух в кухне «Izmir Kebab» был густым и жирным. Забивал нос запахом горелого масла, а уши – гортанным лаем на чужом языке. Едкая вонь прогорклого жира из фритюрницы, пряный дух специй, острый смрад лука и пота двух поваров. Катя стояла у огромной раковины, по локоть погрузив руки в горячую мыльную воду. Вокруг неё кипел гвалт: выкрики хозяина, резкие ответы поваров на немецком, звон тарелок, шипение мяса на вертеле. Этот шум ввинчивался в мозг, не оставляя места для мыслей.

Скребок. Жгучий пар. Едкое мыло. Онемевшие пальцы ловили скользкие края, чтобы снова погрузить их в мутную, жирную воду. Движения давно стали машинальными. Тело – послушный инструмент, а боль в руках – просто фон, как гудение старой проводки.

За её спиной двое мужчин, один из которых был братом хозяина, сцепились в яростном споре. Дикая смесь арабского и берлинского диалекта. Против воли мозг цеплялся за знакомые слова, анализировал акценты и выстраивал из обрывков фраз законченную картину. Она перестала дышать. Заставила себя сделать медленный вдох через нос, чтобы заглушить этот внутренний, смертельно опасный шум.

Нет. Нельзя. Молчи. Если поймут, что я разбираю их речь, если случайно вставлю слово на арабском, если поправлю их немецкое произношение – начнутся вопросы. «Откуда ты знаешь язык?». «Почему моешь посуду, если такая умная?». Вопросы ведут к вниманию. Внимание – к смерти.

Её знания, её память, её пять языков – всё, что было капиталом, теперь стало уликой. Она с силой сжала губку, сосредоточившись на ощущениях: скользкая тарелка, обжигающая вода, боль в спине.

Тарелка, жирная от соуса, выскользнула из онемевших пальцев. Звонкий удар о край раковины, и она разлетелась на несколько белых осколков. Шум в кухне на секунду стих. Катя замерла, плечи сами собой вжались в шею. Хозяин, усатый турок, медленно подошёл. Он не кричал. Говорил тихо, шипяще, на ломаном немецком, тыча пальцем в осколки.

– Ты думаешь, я миллионер? – Голос – тихий, вязкий. – Думаешь, я буду платить за эту фарфоровую грязь?

Он наклонился. От него несло потом и чесноком.

– Ты платишь! Из еды! Поняла?

Она молча кивнула, не поднимая глаз. Чувствовала, как горит кожа на шее. Хозяин отошёл, бросив что-то на турецком, и гвалт возобновился. Катя собрала осколки, а затем снова погрузила руки в грязную воду.

Жир. Пена. Вода.

Общая комната сквота – продавленные диваны, пустые бутылки из-под пива «Sternburg», переполненная пепельница. Воздух плотный от дыма самокруток, пахло травой и немытыми телами. Катя сидела в самом тёмном углу на шатком стуле, держа бутылку пива, к которой почти не притронулась.

Вокруг спорили друзья Клауса – анархисты, уличные художники, диджеи. Она молчала, ограничиваясь кивками и натянутой улыбкой.

Клаус подсел к ней на пол. Худой, с копной дредов и добрыми, наивными глазами.

– Эй, – тихо сказал он. – Ты как?

– Нормально, – голос прозвучал глухо. – Устала.

– Эта работа тебя убивает. Турок – ублюдок.

– Я сама виновата.

– Это не повод так обращаться с человеком! – его голос напрягся от бессильной ярости. – Они все такие. Буржуа. Думают, если платят пару евро, то купили тебя с потрохами.

Катя промолчала, сделав глоток тёплого, горького пива.

– Ты здесь в безопасности, Катя, – продолжил он. – Мы все тут… сбежали от чего-то. От родителей, от долгов, от системы. Никто не будет задавать лишних вопросов.

От его искренности она внутренне сжалась. Он полез в карман, достал телефон с треснувшим экраном.

– Я тут… ну, ты говорила, твой бывший… из этих, русских свиней. Я нашёл кое-что в сети. Смотри.

Он протянул ей телефон. На экране была открыта статья на немецком. Заголовок: «Дело Бурханова: месяц молчания».

Катя замерла. Пальцы впились в холодное стекло бутылки. Дыши. Ровно. Это просто картинка.

– Видишь? – Клаус ткнул пальцем в экран. – Месяц прошёл, как их главный хмырь откинулся, а в прессе – ноль. Ни расследования, ни подозреваемых. Замяли всё. ФСБшные игры. Эти ублюдки! Они думают, что могут купить весь мир! Они торгуют оружием, нефтью, людьми! Их нужно уничтожать, как тараканов. Твой… он ведь из таких?

Воздух застрял в лёгких. Всё вокруг исчезло, остались только его честные, наивные глаза. Он спас её. И он бы возненавидел её, если бы узнал правду. Что она не просто жертва, а носитель ключа к миллиардам одного из этих «тараканов».

Она медленно, с усилием кивнула.

– Да. Из таких, – голос был едва слышен. Она тут же сделала судорожный глоток горького пива. И в тот же миг в сознании вспыхнула первая строка. Не слова – клеймо.

Она с силой загнала эти слова обратно, стиснув зубы так, что заныли челюсти. Но они были там. Ждали, как запертые хищники.

Клаус, видя её лицо, неверно истолковал её реакцию. Он положил ладонь на её колено. Его прикосновение было тёплым, дружеским. И тяжёлым, пригвождающим её к этой лжи.

– Не бойся, Катя. Твоя тайна здесь в безопасности. Мы своих не сдаём.

Грохот техно из подвала стих. Остался храп за стеной, монотонный стук капающей воды и далёкий вой сирены. В наступившей тишине её мозг взбунтовался.

Она лежала на матрасе, глядя в темноту. Сон не шёл. Тело гудело от усталости, но мысли метались, не давая уснуть. И тогда они пришли.

Слова.

Строки стиха прорвались наружу. Больше не шептали. Кричали.

Дракон из нефрита спит на шёлке заката…

Десять жемчужин в пасти хранят его тайну…

Строки пульсировали в голове, отбивая ритм, словно метроном, отсчитывающий её конец. Она стиснула зубы, вжимая голову в грязный матрас, пытаясь физической болью заглушить этот шум. Бесполезно.

Она пошарила в рюкзаке, нащупала огрызок карандаша и кусок коричневого бумажного пакета. Щёлкнула зажигалкой Клауса, прикуривая свет. В этом мерцающем ореоле Катя стала выводить строки. Не писала – выцарапывала, будто вырезала грифелем текст из своей памяти, стремясь передать эту внутреннюю заразу бумаге.

Когда последняя строка была выведена, Катя отшатнулась. Слова, чужие, но рождённые в ней, лежали на коричневой бумаге, тёмные, как след от пореза.

Дыхание сбилось. Она бросила бумажку в пустую жестяную банку, поднесла пламя зажигалки. Огонь взялся за бумагу с ленивой неохотой, но затем разгорелся, начиная с краёв. Катя неотрывно наблюдала, как пламя медленно съедает каждую букву, превращая чёрную запись в хрупкий пепел.

Всё. Уничтожено.

Напряжение спало. Но облегчения не было. Когда огонь погас, она поняла, что ничего не изменилось.

Стих был всё ещё там. В её голове.

Дракон. Нефрит. Шёлк. Закат.

Строки были выжжены на внутренней стороне черепа. Неповреждённые. Чёткие, как ожог от лазера.

И в этот момент, в три часа ночи, в холодной бетонной коробке на окраине чужой страны, до неё дошло. Она не могла его забыть. Побег ничего не решил. Она сама была этим стихом. Живой, дышащей тюрьмой, из которой не было выхода.