Читать книгу "Бог" едет в Ашкелон - Александра Сашнева - Страница 16

Маим – воды. Когда вода льется на тарелку с узором по краю – это похоже на разговор с вечностью. Вода. Воды. Как жизни. Маим, хаим. Множественное число. Воды постоянно в подвижности, воды постоянно, как жизни, движутся через весь мир. Они знают нас изнутри и снаружи. Когда мы приехали, Леха наслаждался двигательной медитацией на кухне. Я тоже люблю такую: стоишь, вода льется, теплая, берешь тарелочку и щеточкой делаешь ее чистой. Рукам тепло в водичке, раздумываешь о чем-то или слушаешь нужное что-то в наушнике. Просто так слушать как-то чего-то не хватает, а когда руки заняты чем-то, что ума не требует, прямо прекрасно.

– Привет, Сашира, - говорит Леха, мягко улыбаясь.

– Привет! – говорю я.

– Как тебя можно называть? Мне нравится, как говорит Яэль «Леха». Это так мягко и тепло. Можно я тоже буду называть тебя Леха?

– Конечно. Мне нравится, - говорит Леха.

– А это наши три кошки, - говорит Яэль. – Они все странные. Тришу мы подобрали со сломанной лапкой на дороге, лапку пришлось ампутировать, поэтому она Триша. Зина – пахан в нашей команде, в смысле в коллективе наших кошек. Настоящий командир, всем раздает звездюлин, но и защищает всех. А на веранде живет матриарх – Жожа, она очень старая. Живет на диване, встает покушать и покакать. Иногда в гину выходит на минутку, на солнышке погреться.

– Кайф. Волшебно, - говорю я. – Как мне это все нравится.

– Поужинаем в гине? – предлагает Леха.

– Да! Давайте! – восклицаю я. – Это же классно! Ужинать в гине – это такое маленькое счастье...

– ... каждый день, - подхватывает Яэль.

ГинА (ударение на «А»). Гина – это такой палисадник, в который ты выходишь прямо из квартиры, из салона (что-то вроде гостиной в России). Салон – это первый этаж, большая комната на весь этаж, в ней место кухни и лестница наверх. Все комнаты на втором этаже. Гина – это Новый год: звезды и фонарики, оплетающие пальмы. Мы выносим тарелки и еду с кухни в гину. Вечерняя трапеза похожа на праздник. Конечно, а новый год. И я вспоминаю Новогоднюю ёлку, которая стоит у меня в офисе, ту ёлку, на которой вырастают золотые нити.

Ради этого счастья люди в России покупают отдельный дом-дачу и ездят туда на машине и электричке, чтобы посидеть рядом с домиком и поужинать на свежем воздухе – поджарить в мангале какие-то сосиски или шашлык. Дача любит людей такими, как они есть. Здесь, в гине, тоже стоит мангал. И пальмы в фонариках тоже любят людей такими, как они есть. Так говорит Берт Хеллингер своим клиентам на расстановках «Я люблю тебя таким, какой ты есть. Я люблю тебя такую, какая та есть». Это я знаю из роликов, которые посмотрела когда-то на ютюбе.

Яэль и Леха говорят о своих планах, в которых звучит очень часто слово «расстановки», «конгресс», «мертвое море». Я немного еще слишком в тумане, как ежик. Они постоянно в этом мире, в этой теме. Это их мир, и я удивительно попала прямо внутрь его. Чему я очень рада. Как ребенок попадает в мир, рождаясь, не выбирая, и начинает сразу же впитывать мир движениями, ощущениями, вайбом, так я себя чувствовала в этот вечер.

– Расстановки – это знание, никакой мистики, - говорит своим методично-мелодичным голосом Яэль. – Это знание.

– Но когда я смотрела ролики Берта, - говорю я, я чувствовала, как он удерживает пространство, ритм, поле. В этом есть больше, чем знание.

– Конечно, - улыбается Яэль. – Знание и что-то еще. Берт очень силен энергетически. У него огромная мощность поля.

– Меня зацепило дыхание Хеллингера. Его дыхание инструмент. Дыханием он держит темпоритм.

– Конечно, это мощный инструмент. - Яэль сильна внутренним Хеллингером. Есть вещи, которые учитель передает молча, дыханием. Уверенность, опору в знании - это не передать текстом, текст пуст, пока он не дышит.

Я вижу, как Берт отражается в Яэль и в Алексее. Вместе с нами за стол в гине невидимо садится Хеллингер и улыбается своей странной, неземной улыбкой, улыбкой человека, который впустил ангела внутрь себя. Хеллингер ничего не ест, он просто улыбается и время от времени кивает и еще улыбается, источая еле заметное облако света.

Таким светом светится радость, когда падаешь в медитацию, в свое электрическое тело. Его уже измеряют, это электричество, через него уже правят тело людей в продвинутых клиниках. Люди проверили интуицию математикой. Но я по-прежнему хожу к остеопату, который говорит с моим телом руками – теплыми ладонями.

Огоньки в гине возвращают меня в детство, в его прекрасную часть, где мы с мамой наряжаем ёлку, и мне не надо думать о моих взрослых преступлениях, можно быть просто ребенком, который радуется празднику, ярким цветам и запаху ёлки. Мама шила мне красивые юбочки, надевала на меня чулки и колготки и покупала жестких пластмассовых кукол, которые говорили «мама».

Мама любила повязывать на меня бантики и хвастать гостям, как я складываю трехзначные числа, читаю стихи и рисую. Мама рассказывала, какая я у нее чудесная, и заливисто волшебно смеялась. Я чувствовала ее нервные руки на своих плечах, и мне хотелось убежать в чулан. Ёлка с игрушками любила меня без бантика, без трехзначных чисел, без рисунков - такой, какая я есть. Рисунки я иногда рисовала украдкой, там, на рисунках был мой тайный мир. И там не было никого, кроме тех, кого я придумала.

Однажды я услышала в одном из роликов Хеллингера этой фразу «Люблю тебя такой, как ты есть». И подумала, что, наверное, хотела бы сказать эту фразу многим людям – маме, папе... Что такое любить? Это не хотеть переделать. Это хотеть услышать и помочь. Это не впихивать в функцию, а увлечь жизнью. Не объявить обреченность, а показать силу. Зачем ты училась, отличница? Чтобы что? Чтобы тебя похвалила мама? А без похвалы? Что с тобой случилось бы без похвалы? Тебя наказали бы? Это тебе нужны знания? Или маме? Для чего они тебе нужны? Что ты хочешь делать потом?

Это необходимо, когда кто-нибудь любит тебя такой, как ты есть, таким, как ты есть – даже если это новогодняя елка или пальма, или волны теплого моря. Если у тебя это есть, тебе не нужно отказываться от себя, чтобы быть видимым и нужным. Если у тебя это есть, ты идешь в мир не за любовью, а несешь ее в мир, берешь его дары из своей полноты, а не из одиночества. Тогда тебе не нужно никому нравиться, тогда тебе надо просто быть и брать свое.

Алексей-Леша-Леха. Опять же «Ле-ха(им)». «Ш» все-таки шершавая буква. Это я – Са-Шира. Потому что пишу стихи. Стихи и песни на иврите одинаково - ширим. С Богом нельзя говорить прозой, нужны стихи. Когда ты пишешь стихи, Бог дышит через тебя, если это, конечно, стихи. И я, все время, стараюсь слышать голос Творца. А иначе зачем все эти слова, картины, музыка? Быть в Потоке дао называют это даосы? Наверно.

Я слушаю голос Яэль внимательно: он особенный… Аккуратный, точный, выверенный. Это как движения бойца тай-цзы – долгие тренировки выработали внимание к жестам, так и тренировки речи вырабатывают точность формулировок. У Яэль своя особая мелодика. Мелодика сильнее смысла – она обращается к подсознанию. Речь Лехи другая – он живет где-то в глубине, в темной бездне океана, его волны лишь иногда показываются на поверхности, как дельфины.

Потом поговорили, как я буду давать демонстрационный мастер-класс по голосу как практике тела, а потом у меня будет концерт в «Еврейском местечке» Кости Иванова. Буду читать стихи.