Читать книгу "Бог" едет в Ашкелон - Александра Сашнева - Страница 18

Сиреневые бабочки снились мне до утра, пока я не оказалась внутри этого облака. Это невозможно, но я так запомнила. Наша реальность – это не то, что мы знаем, а то, во что мы верим, то, что мы запомнили. Мои сиреневые бабочки из «Танго с ветром». Любовь – это бабочки? Иллюзия? Иллюзия дает нам возможность вернуться в состояние объекта – зиготы. Получает ли зародыш состояние желания? Состояние любви - это состояние желания завладеть и быть в то же время завладеваемым.

Наверное, это состояние младенца, когда он – субъект, который полностью защищен объектом – матерью, когда он – объект, который полностью защищен субъектом. «Когда-нибудь я поставлю тебя на полку!» - говорил мне один из моих жертв, жертва моего внутреннего одиночества.

Я была для него в метапозиции, как мать бывает отстранена от диалога с ребенком - она лишь видит его нехватки, но сама она не может насытить свой голод, приняв улыбку ребенка и его губы на своем соске как полную гарантию безопасности. Она может (возможно) лишь вспомнить, как она чувствовала себя, держа сосок матери в своих губах.

Есть ведь женщины и мужчины, которые любят целоваться больше, чем всё остальное. А что поцелуй, как не еда. Любовь – голод, мы хотим получить молоко Небесной Матери. Готовы ли мы защищать субъектность матери? В этот момент до меня доносится снизу звук посуды, облако рассеивается. Я вижу себя в реальности, чувствую тепло воздуха, слышу звуки. Знаете? Бывают такие очень насыщенные ощущения тепла и звука, как будто ты – это не субъект, а часть этого мира. Когда чувства более субъектны, чем ты сам, но от этого они только сильнее.

Солнце пляшет на листьях пальм. Кофе в гине. Мы сидим втроем, погруженные в облако солнечной доброты. Ветер. Кошки. Облака. И сейчас это мое «Я» - это все равно, как часть одного полотна, симфонии. Я – это всё, и всё это части меня. Я исчезаю в этом. Запах кофе горько-сладкий. Это мое первое утро. Когда Яэль рассказывала, как пользоваться момадом (домашнее бомбоубежище), я прослушала, хотя внутри знала, что мне не пригодится. Бог ведь привез меня сюда для наслаждения.

Мне не стыдно, что я наслаждаюсь жизнью. Сейчас, как раз то состояние, когда пропорция между мной-объектом и мной-субьектом в полном балансе, я могу не думать, у меня есть время и состояние чувствовать. Манго и рыба, замаринованная с луком, козий сыр – если духовная энергия равна движению «ци» по каналам и тому золотистому свету внутри осознания, то этого здесь невероятно много. И этот внутренний свет освещает и освящает обычные предметы, словно благословение прямо внутри. Я ем козий сыр вместе с тем светом, который съела коза вместе с травой.

– Чистая энергия, - говорю я. – Спасибо тебе, коза.

– Вкусно поесть – любимый израильский спорт, - отзывается Яэль.

Где-то глубоко в теле я ощущаю важную утрату в своей жизни – то, что здесь зовут «осе хаим». Не просто закинуть какую-то еду в желудок, а ощутить ее качества, насладиться этим как важной частью жизни, не случайностью, а нормальностью, привычностью. Уважая свою еду, ты уважаешь себя самого. А ты есть Творение Создателя. Уважая Его Творение, уважаешь Его. Но это можно делать, только не думая о защите.

Поэтому мне стало важно прочитать перед едой балагословения Создателю, чтобы ощущтить, что я не просто ем эту драгоценную пищу, а что это милость, что этого могло не быть, что на это надо обратить внимание, ощутить важность, не суетность момента. Это важно для качественной работы ЖКТ. Пищу надо заслужить, заработать ее, ощутить как ценность бытия. Оказать уважение трапезе, поэтому "Благословен ты, Господь, Властитель мира, что создал все из ничего по твоему слову" (неточная цитата). И по выходе из трапезы так же нобходима благодарность, чтобы отвободить мозг для труда или отдыха. Дисциплина поведения.

Ашкелон для меня – путешествие в мою внутреннюю империю. Есть такой город – Петербург, где сама архитектура, события происходят одновременно в двух пространствах – в метафизическом и реальном. Город погружает тебя в состояние ощущение тайного на уровне жизни – реплики случайных прохожих, надписи на асфальте, повороты проходных дворов – это все твоя глубина, когда ты идешь по улицам, как в том сне, когда видишь матрицу своего бессознательного.

Одна из моих практик для клиентов – вынести внутреннее во вне. Помните? Малыш в рассказе Стругацких думал веточками? Вынос внутреннего во внешнее делает внутреннее не частью «Я», а собеседником, свидетелем. Что если вынести во вне вообще всё? Что останется? Останется ухо живота. Значит – что? Значит, мы ищем ухом живота любовь, мы ищем другое ухо живота. Потому что только ухом живота мы слышим мир идеально. Ухом живота мы слышим реальность угрозы или ее эфемерность, ухом живота мы можем оценить себя как угрозу или как дар, проходим мы в нехватку другого или нет? И если не проходим, ухо живота нам сообщит об этом моментально. А быть угрозой для другого равно быть угрозой самому себе. Разве нет?

В Петербурге много ангелов. Почти каждый. Люди живут там, нося на себе ангелов. «Солонки» и «ангелы» там не каждом углу, в каждом кафе. Сейчас у меня похожее состояние – мне открываются слои, которые я перестала чувствовать, брать из них силу. Где-то на юге время от времени бахало, и я порывалась спросить, что это, но как-то было не в тему. Воздух для этого вопроса был не тот. Я не чувствовала в этом воздухе уместности этого вопроса.

Речь – это музыка. Как ты говоришь - это музыка, о чем говоришь – это музыка. Важно слышать тональность места. Есть вещи, о которых лучше говорить на открытом воздухе, чтобы слова не бились, как залетевшие птицы, о стены, не умножали своего воздействия. И я не спрашивала, ждала, когда в симфонии бытия это прозвучит уместно, вплетется органично и естественно.

А потом мы поехали на пляж. Ребята долго и тщательно снаряжали меня в защиты от солнца: крем, кепка, тапки… Я покорилась, хотя в октябре в Ашкелоне солнце для меня самое то. И на следующий день я сбежала на пляж без лишнего доспеха. Я же знаю свои возможности. Короче, мы таки вышли из дома с Яэль, а Леха остался работать и ждать человека из аэропорта с картинами. Еще вечером стало известно, что они застряли в Баку, и – несмотря на шаббат – их привезут прямо сегодня.

На стоянке во дворе несколько машин и два рыжих кота. Как легко дышать! Коты щурятся на солнце, лежа на заботливо постеленных около пальмы половиках. На капоте машины Яэль следы лапок.

– А пусть, - говорит Яэль, – с лапками веселее. - Любят спать на капоте. Это дворовые коты, они тут живут, их все кормят. Я улыбаюсь - странно, как русская речь под пальмами звучит совсем органично. Вот потому я и улыбаюсь, потому что это очень странно.

Я люблю южные мексолидийские тональности, певучие гортанные звуки. Люблю восточный джаз, причем, не взирая на вероисповедание. От Индии до Марокко. Эти густые, как дым кальяна, как ветер пустыни, тягучие треки пробуждают у меня что-то на уровне животного, в животе, в позвоночнике, в моем прошлом и будущем.

Из-за трахеотомии, а может, и нет, может, из-за темперамента и сверхчувствительности, мне необходимо звучать. Речь, пение – это способ создавать связь с миром и с людьми. И со своим тайным внутренним. Я не просто верю, я знаю, что звуком можно владеть настолько, что это будет реальной властью. Занимаясь голосом с клиентами, я подбирала такие программы, которые в то же время меняли психологию процессов, возвращали самооценку, уверенность, расслабляли вагус, включали диафрагму, вели диалог с подсознанием… Как мне самой пение и работа со звуком в свое время помогло выйти из состояния затравленного ребенка в уверенную форму человека-хозяина своих событий, так я передавала это и актерам и клиентам.

Дудочка Нильса – это метапредмет, который говорит нам о том, что голос может быть гигантской властью. Я чувствую, как мой голос захватывает пространство и создает в нем новый мир и на сессиях, и на уроках актеров и когда читаю свои стихи на редких концертах. Не знаю, почему я сейчас еду с Яэль на пляж, щурюсь на солнце и вспоминаю стихи из Питера.

Петербург – город двух миров, там моя жизнь постоянно выныривала в метапространство, время останавливалось в вечных сумерках, и я сама себя чувствовала частью музыки, утрачивала ощущение субьектности, проваливаясь в вечный шелест автомобильных шин, бесконечной слякоти под ногами прохожих, я отчетливо слышала бесконечную джазовую композицию.

В машине Яэль торпеда с трещиной – последствие местного ремонта. Это похоже на фильмы Куштурицы. «Цыганский» внешний вид не мешает быть машине бодрой лошадкой, несется как надо. «Зато не угонят», - думаю я, вспоминая девяностые и наклейки с трещинами на лобовое стекло. Мне прямо хорошо в этой человечной машине. «Аризона дрим». На пляж мы идем мощно вооруженные – кресла, плавучие колбасы, полотенца. Яэль привычно идет прямо через песок. Мне трудно с непривычки после постоянного асфальта.

– Там дальше, - говорит Яэль, – религиозный пляж, они через день купаются. Мужской и женский день.– Прикольно. – А мы идем на светский. Там можно всегда. Кстати, на светском все спокойно отдыхают, не взирая на вероисповедение.

Люди на пляже красивые, видно занимаются своими фигурами - загорелые, подтянутые. Море теплое. Море доброе. Оно качает, как мать в колыбели. Наверное, так качает мать в колыбели. Я не помню, как меня качали в колыбели. И фотографий не осталось, где я была в колыбели. В колыбели я раскачивала своего младшего брата. Но мне кажется, что именно море качает так, как в колыбели. Хотя, возможно, колыбель пытается уподобиться морю или неспешно гуляющей беременной матери.

С юга, со стороны Газы снова доносится бах. Потом еще. Я оглядываю оба пляжа – никто не обращает внимания ни на том, ни на другом пляже. Яэль, заметив мой взгляд, говорит: