Читать книгу Пришествие проекта. Серия Проект в России: Триста лет от Петра до наших дней - Алексей Корнилов - Страница 3

Введение

Оглавление

Мы живём в мире проектов. Школьник, айтишник, чиновник и продюсер постоянно вовлечены в какие-то проекты, а для кого-то даже будущая покупка или планирование отпуска — проект (что, возможно, вполне верно). Слово «проект» произносят применительно к чему угодно — от черновика указа до телевизионного шоу. И эта повсеместность создаёт иллюзию, будто слово «проект» прозрачно и самоочевидно.

Школьник, айтишник, чиновник и продюсер уверены, что прекрасно понимают, о чём говорят. Проблема не в том, что они вкладывают в это слово разные смыслы — разные смыслы можно развести стандартами и регламентами. Проблема в том, что каждый убеждён: его смысл разделяют и остальные.

Точно так же сегодня, если инженер, учёный, чиновник, программист, учитель и менеджер окажутся за одним столом, каждый будет уверен, что понимает, о чём идёт речь, когда звучит слово «проект». Именно в этом и состоит проблема: слово одно, а структуры деятельности, ожидания и режимы ответственности за ним — разные.

Собеседник кивает — и тоже уверен, что понял. И вам кажется, что вы можете рассчитывать на результат. Но реальность часто оказывается иной: каждый слышит знакомое слово и подставляет своё значение, но собеседник делает то же самое — с другим смыслом.

И тогда возникает дилемма: сделать «как правильно» — или как согласовано? Начальник вмешивается в то, что уже было утверждено, — это нарушение или норма? Проектные стандарты и регламенты — в них есть практический смысл или это лишь «бюрократия»?

Такие вопросы не случайны: за ними стоит нечто, что обычно остаётся за кадром.

Это не путаница в терминах — это симптом: за большинством этих значений — именно в России — скрывается одна и та же подразумеваемая, но не проговариваемая рамка; особый смысл, который изначально отсутствовал в европейской, а позже — и в международной практике. Рамка, которая определяет, что именно считается результатом, кто и за что отвечает, и чем является замысел исполнителя — реальной основой дела или лишь предметом согласования. Поэтому даже в эпоху глобализации и перехода на международные стандарты проектной деятельности у слова «проект» в России сохраняется дополнительное, скрытое измерение.

Откуда взялась эта рамка? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сначала понять, как вообще слова меняют смысл, пересекая границы языков и культур.


Любопытно: в оригинале персидско-тюркское sarāy — это дворец, большие покои; в русском языке «сарай» — хозяйственная постройка. Французское côtelette — мясо на косточке, а в русском — лепёшка из фарша. Английское master — хозяин, господин, а в русском — тот, кто чинит вещи. Такой семантический сдвиг — обычная практика заимствования: язык берёт чужое слово и адаптирует его под собственную ментальность. Значение смещается стихийно, постепенно, вместе с носителями.

Со словом «проект» произошло нечто принципиально иное: не стихийный дрейф, а целенаправленное заимствование в конкретной исторической ситуации.

То, что заимствуя европейские институты и термины, Пётр I кардинально менял их содержание, известно: так коллегии из органов самоуправления стали бюрократическими структурами, полностью подчинёнными монарху, прокурор из судебного обвинителя сделался верховным надзирателем за законностью, Сенат — из органа представительства аристократии или сословий, обладающий собственной волей и часто ограничивающий монарха — стал высшим административным органом.

Так и слово «проект» пришло в Россию в особом значении — смещённом по отношению к той практике, из которой было взято.

Черновик документа, текст договора, редакция закона, комплект чертежей, расчётная схема, инженерный план, эскиз, набросок, бизнес-инициатива, временная задача, целевая программа, медиапродукт, грантовая заявка, личный замысел, намерение, авантюра, пакет согласования, поручение, программа — всё это в русском языке может считаться проектом. Причём в других языках, в том числе в европейских во времена Петра, эти значения, как правило, разведены. К примеру, «проект договора» по-немецки — Vertragsentwurf, а не Projekt; «проект закона» по-английски — bill; «проект решения» по-нидерландски — concept-besluit и так далее. В русском же одно слово стало зонтиком для целого семейства разных сущностей.

И ещё одна любопытная особенность: пока в международной практике значение последовательно сужается — появляются стандарты, процедуры, уточняется терминология, — в русском происходит обратное: этот зонтик продолжает расширяться. В последнее десятилетие проект в России — это и стартап, и кейс, и «движ», и продукт, и зона ответственности, и даже «ну, это чем мы тут занимаемся».


Почему так? Откуда эта устойчивая многозначность — и что за ней стоит? Ответ — в той самой скрытой рамке, которую Пётр привёз из Европы, но которая в России обрела собственную логику. Чтобы понять её, придётся разобраться, что именно увидел Пётр на Западе, как он это истолковал и почему эта конструкция оказалась на редкость живучей — пережила империю, революцию, советскую власть и постсоветские реформы.

Но если бы речь шла только о личном решении Петра, история могла бы закончиться вместе с ним. Однако этого не произошло: привезённый им инструмент не только отвечал его собственным задачам, но и лёг на уже существовавшие российские предпосылки — на такой тип власти, управления и распределения ответственности, при котором он оказался понятен, удобен и воспроизводим. Именно поэтому книга — не только о том, что Пётр увидел в Европе и что он из этого взял, но и о том, почему это удержалось в России после Петра, пережило смену институтов и продолжает действовать до сих пор.

Тот, кто понимает происхождение этой логики, видит то, что остальным незаметно: за одним словом стоят разные конструкции — разные представления о том, что такое замысел, кто несёт ответственность за результат и зачем вообще в проекте нужен документ. Различать их — значит понимать, что происходит на самом деле.

Наша задача — не критика российской бюрократии и не поиск ответа на вопрос «почему у нас всё не так, как на Западе». С точки зрения истории институтов система ручного управления и согласований доказала свою высочайшую эффективность в моменты мобилизационных рывков. Проблема возникает лишь тогда, когда от этой системы ожидают того, для чего она не спроектирована — автономной инициативы.

Поэтому главная цель этой книги сугубо прагматическая. Тот, кто понимает скрытую природу вещей и устройство отечественной матрицы, избавляется от иллюзий. Он перестаёт тратить силы на борьбу с ветряными мельницами «неправильного менеджмента» и получает возможность действовать точно, эффективно и результативно внутри любой, даже самой жёсткой административной логики.


В первой части мы опишем контекст и предпосылки: что было в России до Петра и какие мотивы определяли его действия. Во второй — покажем, что было в Европе, как работала сама практика, как именно Пётр её понял и что именно он из неё принял. В третьей — разберём, в каком значении с его подачи проект пришёл в Россию, как это заимствование стало инструментом того, что назовут «петровскими реформами», и почему это оказало такое влияние на дальнейшую историю страны.

А что происходило с этой линией дальше — от петровской эпохи до наших дней, — станет предметом следующей книги.

Пришествие проекта. Серия Проект в России: Триста лет от Петра до наших дней

Подняться наверх