Читать книгу Современная история Петра и Февронии - Анастасия Бароссо - Страница 3

Глава 3. ФРОСЯ

Оглавление

Фрося лежала оглушенная, неподвижно глядя в желтоватый, как много раз стираная футболка, потолок. А когда мама тихонечко заглянула в приоткрытую дверь, Фрося притворилась, что спит. Дверь закрылась, и мамины шаги неслышно зашелестели по крошечному типовому коридору. Значит - не пора еще. Если бы пора – мама принялась бы нежно, но настойчиво будить Фросю.

Фрося Князева уснула лишь с рассветом. Уснула – будто провалилась в другое измерение. Очнулась в слезах. С бухающим в горле сердцем. С потным лбом. Говорят, из таких сновидений душа может не вернуться – так там и останется, в далеких мирах, куда залетела по только ей одной, душе, ведомой надобности. И человек не просыпается. Считают, что умер во сне.

Ушедшая ночь была, наверное, обычной. Как все прошлые и будущие летние ночи в Североуральске. Так же заливались над шахтами соловьи, так же хрипели, горячо дискутируя, алкаши на пустыре. Те же запахи сирени и гари взбирались по серым кирпичным стенам, чтобы неслышно проникнуть в открытые форточки. Обычная ночь - для кого угодно, но не для Фроси.

Ольга Ивановна Князева, учитель математики Североуральской средней школы, поднялась сегодня ни свет ни заря - как раз когда Фрося уснула. Силясь не производить – и не производя почти ни звука, кроме легкого шуршания и нежного позвякивания, прошла на кухню где сварила себе кофе. Покуда кофе остывал, она замерзла под утренним ветром из приоткрытого окна, вернулась в свою в комнату, чтобы накинуть халат. А когда уже в халате она присела за пластиковый стол, кофе был неприятно прохладным. И Ольга Ивановна стала варить новую чашку. Которую, впрочем, тоже не выпила. Потому что спохватилась вдруг, кинулась к двум пухлым дорожным сумкам и чемодану в прихожей, хоть знала, что с вечера все собрано и десять раз проверено.

Она открыла тугие заржавленные замки чемодана и еще раз перебрала сухими пальцами нежные девичьи вещи. Невольные слезы подошли к глазам, но не пролились, лишь собрав на лбу и у глаз дрожащие морщины. Не сейчас. Потом, еще будет время поплакать. Единственная дочь Ольги Ивановны Фрося уезжала сегодня дневным поездом в Москву. Учиться жизни.

«Учиться жизни» - именно так обе они стали это называть после долгого смущенно-нервного телефонного разговора с тетей Ниной. Сестра покойного Фросиного отца Нина Князева жила в Москве и, что немаловажно, преуспевала. Именно она это и сказала: «А что, пусть приезжает! Хоть жизни поучится...».

Определение как-то сразу прилипло к сознанию и к языку - при всей своей туманности оно как раз наиболее ясно отображало смысл поездки. Потому что в отличие от многих других Фрося не ехала в столицу делать карьеру – она была для этого слишком наивна и знала это. Не ехала она также и зарабатывать большие деньги – для этого она была недостаточно жадна и тоже об этом знала.

-И зачем ты едешь? Доню?

Спросила Ольга Ивановна, стоя у стола на кухне, где любовно приготовляла для дочери бутерброды с острым литовским сыром. Ответа она не ждала – ей ли не знать, (тем более, что только недавно сама же втолковывала сонным шестиклассниками) о том, что на риторические вопросы ответов нет. И ответа действительно не было. Фрося, умытая, одетая уже по дорожному – в джинсы, мокасины и просторную рубаху, с туго заплетенной косой, сидела за кухонным столом и безуспешно пыталась ответить на этот вопрос самой себе. Но не могла.

-Надо, мам. Сама знаешь.

-А зачем надо? Кому?

Фрося знала – не только из книг и телевизора, но и из жизни, правда чужой – да вот хоть из тети Нининой, что «Всего на свете можно добиться, если очень сильно этого захотеть!». И это просто замечательно, только вот загвоздка – как быть, если ничего этакого не жаждешь добиваться? И жаждешь, сама не знаешь чего, разве что... покоя? А тогда не понятно – чего не сидится на месте? И зачем, не давая этого самого покоя, ей снятся тревожащие, куда-то зовущие сны?

Впрочем, по любому нужно ехать в Москву. Фрося сама выбрала такую специальность, с которой у них в городке делать нечего. Да и тетя Нина – вот удача, без проблем согласилась приютить племянницу. В общем, все одно к одному – и страшно и нужно. А зачем? Там видно будет.

-Надо - и все. Мы же вместе решили, правильно? Что уж теперь... Не волнуйся. Не получится – вернусь.

Ольга Ивановна поймала себя на том, что сильнее всего ей хочется именно этого. Она тут же прогнала сладкие, но трусливые мысли. Куда возвращаться то? Было бы куда, а то... Фросю сейчас волновало другое.

-Мам, а помнишь, мы читали где-то, что бывают такие сны, откуда душа не возвращается?

-Тебе приснилось что-то? - с тревогой в голосе обернулась от плиты Ольга Ивановна.

Она в сны не верила, во всяком случае - как те идиоты в «потустороннем» ток-шоу, что недавно показывали по кабельному. Но были в семье истории, несколько, пара или тройка, когда сны сбывались. Предвещали они очень важное, глобальное и почти всегда не радостное. Потому и помнились, передавались из поколения в поколение в маленьких семейных легендах.

Например, вот, бабушке Ольги Ивановны пригрезился роскошный прилавок со всеми видами сырого мяса, и вскоре у дедушки обнаружили рак... Да и самой Ольге Ивановне снилось, как она всю ночь бегала по каменным водостокам за двумя скользкими осетрами и никак не могла их поймать. А на другой день случился у нее выкидыш на большом сроке. А то был бы у Фроси старший брат... Вспомнив об этом, Ольга Ивановна вспомнила покойного мужа и отголоски прежнего, далекого счастья прогнали волну оптимизма по штилю материнской души, опасному как перед штормом.

-А что хоть приснилось то?

-Да так...

-Рыба снилась?

-Нет.

-А крысы?

-Нет, крыс точно не было.

-Мясо? Мясо снилось?

-Н-нет, вроде бы...

Фрося подумала, можно ли считать мясом отрубленные драконьи головы. И решила, что не стоит.

-Ну, это, может, еще и ничего... может - к хорошему...

Они помолчали. Просто завтракали, делая вид, что ничего особенного, необычного и тревожного с ними не происходит. Да, в общем, ничего и не происходило. Вся более-менее вменяемая молодежь разъезжалась из города кто куда мог. Дошло до того даже, что у Фроси почти не осталось здесь школьных друзей и подружек.

-Может, хоть замуж выйдешь, дочь... У нас то - сама знаешь.

-Знаю, – смиренно ответила Фрося.

Все это время она невольно вслушивалась в хриплую ругань уже разбушевавшихся алкашей под окнами. И все острее понимала – муторный, но уже такой привычный, как молочные сосиски, страх провести здесь всю свою такую же муторную и привычную жизнь, этот страх неизмеримо, несравнимо легче (если положить на чаши весов, как клали в ее недавнем детстве сосиски и гирьку) того чугунного ужаса, который вызывал отъезд. Если честно, вызывал всегда. Но теперь - после этого слишком уж странного, явно не простого сна, теперь – за полчаса до отъезда, он грозил обернуться паникой.

- Н-да... С таким имечком да с такой внешностью – только замуж в Москве и выходить...

-Ох, не греши ты хоть на внешность то! Красавица моя... Где они там такие волосы найдут? А? А глаза? А фигуру?! Ты же...

-Я знаю, знаю, мам. Для тебя я – самая лучшая.

-И не только, - убежденно отрезала Ольга Ивановна, - А имя... Во-первых, бабушка Ефросинья была красавица и от имени своего никогда, насколько я помню, не страдала.

-Угу. Особенно если учесть, что ты и не можешь помнить ее школьные годы. Потому что тебя тогда еще на свете не было.

-Да там сейчас, если хочешь знать, это самая мода!

-Да-да-да...

-Да-да! Ты вот телевизор не смотришь, а я знаю! Все артисты своих детей старыми именами называют – кого Марфа, кого Фрол, а кого вообще... Савва. Правда-правда.

-Хорошо, мам. Верю.

-Ну, ничего. Ничего, – щебетала Ольга Ивановна сама себя успокаивая, - Ох, вот хоть и грех так говорить и думать, а вот и порадуешься, что у Ниночки нет детей.

-Почему, мам?

-Как почему, доню? Были бы у нее дети, разве согласилась бы она так легко принять тебя, почти незнакомую, да еще на неопределенный срок, да еще... Да и никто бы не принял, кому это нужно?

-Я постараюсь ее долго не стеснять, мам.

-Ты не об этом думай, ты вот лучше думай...

Ольга Ивановна замолчала. Она и сама не знала о чем нужно думать Фросе, кроме того, чтобы «учиться жизни».

-Ты ведь у меня талантливая, вон какие узоры вывязываешь. Да только там таких...

-Много, я знаю, мам. Не волну...

Длинный автомобильный гудок под окнами заставил Ольгу Ивановну вздрогнуть. Второй, такой же – и Фрося медленно положила на тарелку недоеденный бутерброд. Третий они не слышали. Потому что уже стояли у дверей лифта.

Дядя Коля по кличке Старый, сосед с первого этажа должен был на своей старенькой Волге подбросить Фросю до станции. От маминого провожания до поезда Фрося отказалась категорически. Как и от чемодана, решительно ограничившись сумками. Иногда она могла быть твердой. И эта твердость была непробиваема абсолютно - как та самая танковая броня. Ибо закалялась на страхе, то бишь, на инстинкте самосохранения. А инстинкты у Фроси были хорошие – это все, что досталось ей в наследство от бабушки, как говаривала не без затаенной гордости Ольга Ивановна.

-Зачем едет то? Все едут и едут, мать их за ногу...

Для порядка, как всегда возмущался Старый, раздраженно втискивая сумки на заднее сиденье.

- А здесь кто будет жить?! А?

-Что тут жить?! – так же для порядка всколыхнулась, было, Ольга Ивановна.

-Да ладно, мам...

Фрося использовала задержку, чтобы лишний раз поцеловать такое домашнее под байковым халатом мамино плечо. От теплого, душного запаха картофельного супа и крема «Вечер» вдруг защипало глаза как от злого лука.

-Ну, доченька, с Богом!

Дверца Волги громыхнула. Ольга Ивановна, отважно улыбаясь, трижды перекрестила черную гарь, зловонными клубами отделившую Фросю от прежней жизни.

-Ну что? Замуж, небось, хочешь там выйти?

Старый отвлекся от дороги, чтобы просканировать замершую на переднем сиденье Фросю тем фирменным, характерным прищуром, что свойственен таксистам со стажем. Он как нельзя лучше демонстрирует клиенту опыт, проницательность и жизненную мудрость водителя.

Фрося по понятным причинам не ответила.

-Ну, я-асно. А то – зачем же еще? Выйти замуж - не напасть. Как бы с мужем не пропасть!

Старый был уверен, что сообщил Фросе нечто чрезвычайно ценное, и явно довольный собой, дальше удовлетворенно и торжественно молчал. Только один раз матюкнулся на радио, повествующее об очередных прибавках к пенсии.

В поезде Фрося уснула на удивление быстро - сказалась прошлая бессонная ночь. Перед закрытыми глазами то плыли, то дергались как лоскуты старинной тяжелой одежды обрывки давешнего видения...

И незаметно те тревога и жалость и боль и смятение, испытанные в недавнем сне, как странное предчувствие, вернулись к засыпающей Фросе. А, вернувшись, захватили гораздо сильнее реальной жизни. Так что и не успела она додумать мысль, которая засела в голове после фразы Старого: «А зачем я действительно еду?».

Современная история Петра и Февронии

Подняться наверх