Читать книгу Современная история Петра и Февронии - Анастасия Бароссо - Страница 7
Глава 7. Февроша. Юность.
Оглавление«...Солнце печет... нет, уж скорее – допекает, как строгая мать. Гонит пчел работать, а людей, растомленных тяжелой ленью, прятаться в тень. Под горячим настойчивым взглядом послушные словно почтительные дети травы поторапливаются набирать зеленый сок, а ягоды – красный. Отчего все так? Вот если бы трава была алой как земляника! Малиновой, рдяной... а плоды и ягоды – густо-зелеными... Б-р-ррр... Нет. Раз Бог так сотворил, значит, так и надо.
-Февроша! Опять мечтаешь?
-На небе женихов нет, их в других местах сыскивают...
Она вздохнула, нехотя отрывая взгляд от облака. Задумчиво слизала багряный сок с липких пальцев.
-Да она, Матреша, в другие то места и не глядит. Что там интересного? То ли дело – на небесах!
Девичий смех рассыпался за кустами, раскатился недозревшими брусничными бусинами по нагретому лесу и затих. Звенит тишина злым комаром, тяжко дышится и сладко от пахучих лесных трав. А мох под ногами прохладный, зеленый - как вода в заводи. Сколько минут, а может часов грезит уже она, слыша лишь издали переливчатые разговоры подруг? Нижняя рубаха вымокла от горячего пота и глубокая деревянная миска полна ягод. Она всегда так - вроде ничего и не делала. Просто думала о разном. Почему так темны листья у пушистого папоротника? И отчего так переменчивы вроде совсем неподвижные облака в голубой выси? И зачем Он так все устроил... Просто грезила, оглядывая все вокруг медленным одиноким взором, а глядь – до краев плошка собрана...
-А я вот на матушке-земле себе отыскала. Мне хватит...
-И я сыщу, и я!
Слабый треск веток, что-то чуждое, слишком яркое, пестрое мелькнуло сквозь листву, нарушило вечную, непобедимую зелень. На влажную от духоты и лиственных соков лужайку из-за диких малиновых кустов вышла Матреша. Короткая, чуть ниже колена понева из зелено-синей клетчатой пестряди, нижняя рубаха до пят с синею каймой и черная коса до пояса – ночь румяная! Да разве бывает румяной ночь? Нет, не бывает. Если только... Ах!
-Вот я какая – красна девица! Кто теперь меня не возьмет?! Ах-ха-ха-ха...
Снова заливистый смех пугает дятла. А она едва переводит дух. Горло перехлестнуло, когда почудилось на миг, что всегда ровное, не белое, но матовое как темный лен лицо Матрешино – кровавая каша!
-Ах-ха-ха-ха! Ха-ха-хаа...
Как лишь в послеполуденном зное может смеяться шестнадцатилетняя девушка, хохочет Матреша. И, горстью забирая из глубокой миски, мажет по щекам малиновый сок, ловит ртом ягодным сладкие капли.
-Ну?! Все женихи теперь мои! Все, все, все...
-Так и все? А нам то с Феврошей и не оставишь?
-А ей не надо - у нее жених на небе. Или сам за ней приедет в золоченых санях с бубенцами... Нет, ей не надо. Видишь? И не смотрит на нас.
-А мне надо! А мне надо!
-И мне, и мне...
Легкой пушистой белкой прыгает по роще эхо, качая ветки. И вздрагивают неподвижные листья от девичьего зова...
-Купаться!
-Ох, купаться, купаться! Ох, скорее...
-Ай!!
Что такое? Дикая ежевика дрожит колючими руками, с шорохом роняет блестящие черные слезы. А рядом перекривилась Марьюшка - мычит, трясет свободной рукой, ножку подогнула от боли. Светло-рыжие как молодой весенний мед брови нахмурены, губа закушена.
-Что такое?
-Да вот...
-Эх ты как! Ну, так что ж за невидаль? Вынимай, не то хуже вопьется.
-Нет, не получается... Февроша!
Обступили рыжую Марью девушки, забрали у нее тяжелую плошку с лесным урожаем, дуют на руку, смотрят, приговаривают.
-Дай погляжу...
-Ай! Не надо! Не тронь.
-А кто тебя, дуреху, в ежевику то тянул? Малины тебе не что мало?
-Февроша! Глянь-ка ты.
Поставила миску осторожно на мох, подошла. Взяла в руки влажную, в багряных и сиреневых от ягод разводах Марьину ладонь, подула, посмотрела. В безымянный палец – в самый кончик, где мягкая как у ребенка кожа, впилась заноза, шип ежевичный. Да не вскользь вошел, как обычно занозы входят, а воткнулся сверху вниз, прямо как стрела в грудь воину. Воткнулся, да и обломился, не оставив за что зацепить. Просто черная точка... а вокруг напухает, вздувается, пульсирует кровь...
-Так то больно?
-М-ммм... У-у.
Отрицательно замотала головой Марьюшка. Только крепче губку закусила, но молчит. Знает уже. И все молчат. Затаились. Февроша гладит легонько больное место, приговаривая тихо, не важно о чем - просто лепечет, чтобы их отвлечь, а себя настроить. Увидела. Подняла глаза к тому облаку, что недавно приметила - круглому, плотному, словно беленая скомканная рубашка брошена в синь воды. Пусть туда боль уйдет. Сейчас Марьюшке станет больно, зато потом...
-Ай!!!
Вот он – все так, как и видела. Лежит гадкая заноза на Феврошиной ладони тонким как волос, загнутым на конце гарпуном – шипом.
-Ты не трогай. Сейчас пройдет. Теперь купаться!
-А уже и прошло! Спасибо, подружка моя. Знатная у нас Февроша лекарка - как по колдовству прошло!
-Да. Уж не без этого.
На миг остановилась Марьюшка, застыла. Подивилась тишиной недавно звонкого голоса подруги, вынула излеченный пальчик изо рта.
-Что ты, Матреша?
-Ничего.
Вышли к озеру. Гладкая вода, неподвижная. И чистая необычно, даже без нежной тонкой ряски, без мутного ила и склизких водорослей. Светлый мелкий песок на дне, каждую песчинку видно, а на нем сквозь зелень воды старается, прядет кружева солнце. Собрались в кучу, и теснят друг друга упавшие с деревьев семена, да листья, да мелкие соринки. Но это в стороне, у правого берега, куда прибил их вчерашний ветер.
Скорее, бегом туда! Хочется взвизгнуть, подобрать нижнюю рубаху повыше, чтобы не мешала бегу и лететь, раскинув руки, будто в объятия любимому. Да нельзя. Да с ягодами то - как раскинешь? Как побежишь?
Рубахи на девушках из белого полотна, длинные, до ступней. По горловине, разрезу и низкам вышивка, у кого - полоса отделочной ткани. Поверх рубахи - поневы из пестряди, а при шаге расходятся в стороны клетчатые полы...
-Эгей, красавицы!
-Ку-уда это?! Куда? А ну...
-Уж не купаться ли?
От воды по дальней тропинке поднимаются парни. Мокрые волосы на лбах, рубахи прилипли к телу – так дольше жар не заберет, дольше прохлада продержится в коже.
-А что? Только тебе можно? А я вот тоже хочу!
Бойкая Аленка руку в бок и давай пререкаться. Да Матреша бойчее, но – молчит. Отвернулась даже, будто не видит что там и жених ее, старший брат Феврошин Матвей-бортник.
-Вот тебе раз – хочу! Ха-хаха!
-Тебе то что?
-Как – что? А ягоды то? Ягоды как же?
-А что ягоды? Ты за мои ягоды не беспокойся, сама управлюсь.
-А как я их заберу - пока ты купаться будешь?!
-Попробуй!
-Попробовать, Федь? А?
Молча помотал головой невысокий, широкоплечий, чуть сутулый парень. Только рукой махнул, и веселье как ветром сдуло. Кириллка побежал было к Марьюшке – попугать, а ей и дунуть хватило бы! Метнулась в сторону от него, чуть не упала.
-О-хохохо!!
-А ну домой, к мамке, кисель варить! Фью-ить!
Свистнул, захохотал и махнул за друзьями. Они идут живо, шаги большие, опасные, уже сейчас не видно станет за горкой парней. Только один - тот, что молчал, встал вдруг, обернулся, глядя вниз, не то на воду, не то еще куда. Но девушки уже этого не видят – вода! Наконец.
-И все женихи твои, говоришь? Так уж - и все?!
Аленка уже сбросила сарафан. Она всегда первая входит в воду, никакой не боится - она на крещение в речке святой купалась. И чувствует себя хозяйкой сейчас, когда у озера.
-А вот и нет, а вот и нет! Федька то не твой, не твой...
Матреша на нее не глядит. Еще там, на тропинке она не знала, как спрятать глаза, куда деть лицо, вымазанное липким соком. Он теперь высох - только знай от пчел и мух отбивайся, а тут как назло парни! И он. Такой... вроде, ни до чего ему. Однако это уж знакомо. На самом то деле все видит, все примечает. Только виду не показывает. И от этого под рдяной маской щеки краснеют у Матреши не хуже малины.
-Был бы мой, если бы...
-Что?
-Ничего.
И снова голос этот напугал бы непривычной тихостью ласковую Марьюшку. Да та не заметила - по пояс в воде, кончик косы уж мокрый. Аленка кричит лихо, с самой глубокой глубины:
-Если бы, да кабы!
-А ты что все молчишь?! Святой прикидываешься! Тебе уже восемнадцатый год, а ты...
Девушка замахнулась снятым платьем прогнать липучую муху, да с досады так сильно себе по ноге хлопнула, что слезы выступили в глазах.
-Ни себе не берешь, ни людям не даешь! – не удержавшись, вскрикнула.
-Что ты, что ты Матреша? Не надо. И какая тебе разница, если все и так – твои...
Одна у нее подружка Марьюшка – добрая душа, защищает. Да все зря. Матреша ее и не слышит.
-Видно и впрямь ты - колдунья!
И бросилась с разбегу плыть, шумно, неразборчиво, словно сердясь на воду...».