Читать книгу Современная история Петра и Февронии - Анастасия Бароссо - Страница 7

Глава 7. Февроша. Юность.

Оглавление

«...Солнце печет... нет, уж скорее – допекает, как строгая мать. Гонит пчел работать, а людей, растомленных тяжелой ленью, прятаться в тень. Под горячим настойчивым взглядом послушные словно почтительные дети травы поторапливаются набирать зеленый сок, а ягоды – красный. Отчего все так? Вот если бы трава была алой как земляника! Малиновой, рдяной... а плоды и ягоды – густо-зелеными... Б-р-ррр... Нет. Раз Бог так сотворил, значит, так и надо.

-Февроша! Опять мечтаешь?

-На небе женихов нет, их в других местах сыскивают...

Она вздохнула, нехотя отрывая взгляд от облака. Задумчиво слизала багряный сок с липких пальцев.

-Да она, Матреша, в другие то места и не глядит. Что там интересного? То ли дело – на небесах!

Девичий смех рассыпался за кустами, раскатился недозревшими брусничными бусинами по нагретому лесу и затих. Звенит тишина злым комаром, тяжко дышится и сладко от пахучих лесных трав. А мох под ногами прохладный, зеленый - как вода в заводи. Сколько минут, а может часов грезит уже она, слыша лишь издали переливчатые разговоры подруг? Нижняя рубаха вымокла от горячего пота и глубокая деревянная миска полна ягод. Она всегда так - вроде ничего и не делала. Просто думала о разном. Почему так темны листья у пушистого папоротника? И отчего так переменчивы вроде совсем неподвижные облака в голубой выси? И зачем Он так все устроил... Просто грезила, оглядывая все вокруг медленным одиноким взором, а глядь – до краев плошка собрана...

-А я вот на матушке-земле себе отыскала. Мне хватит...

-И я сыщу, и я!

Слабый треск веток, что-то чуждое, слишком яркое, пестрое мелькнуло сквозь листву, нарушило вечную, непобедимую зелень. На влажную от духоты и лиственных соков лужайку из-за диких малиновых кустов вышла Матреша. Короткая, чуть ниже колена понева из зелено-синей клетчатой пестряди, нижняя рубаха до пят с синею каймой и черная коса до пояса – ночь румяная! Да разве бывает румяной ночь? Нет, не бывает. Если только... Ах!

-Вот я какая – красна девица! Кто теперь меня не возьмет?! Ах-ха-ха-ха...

Снова заливистый смех пугает дятла. А она едва переводит дух. Горло перехлестнуло, когда почудилось на миг, что всегда ровное, не белое, но матовое как темный лен лицо Матрешино – кровавая каша!

-Ах-ха-ха-ха! Ха-ха-хаа...

Как лишь в послеполуденном зное может смеяться шестнадцатилетняя девушка, хохочет Матреша. И, горстью забирая из глубокой миски, мажет по щекам малиновый сок, ловит ртом ягодным сладкие капли.

-Ну?! Все женихи теперь мои! Все, все, все...

-Так и все? А нам то с Феврошей и не оставишь?

-А ей не надо - у нее жених на небе. Или сам за ней приедет в золоченых санях с бубенцами... Нет, ей не надо. Видишь? И не смотрит на нас.

-А мне надо! А мне надо!

-И мне, и мне...

Легкой пушистой белкой прыгает по роще эхо, качая ветки. И вздрагивают неподвижные листья от девичьего зова...

-Купаться!

-Ох, купаться, купаться! Ох, скорее...

-Ай!!

Что такое? Дикая ежевика дрожит колючими руками, с шорохом роняет блестящие черные слезы. А рядом перекривилась Марьюшка - мычит, трясет свободной рукой, ножку подогнула от боли. Светло-рыжие как молодой весенний мед брови нахмурены, губа закушена.

-Что такое?

-Да вот...

-Эх ты как! Ну, так что ж за невидаль? Вынимай, не то хуже вопьется.

-Нет, не получается... Февроша!

Обступили рыжую Марью девушки, забрали у нее тяжелую плошку с лесным урожаем, дуют на руку, смотрят, приговаривают.

-Дай погляжу...

-Ай! Не надо! Не тронь.

-А кто тебя, дуреху, в ежевику то тянул? Малины тебе не что мало?

-Февроша! Глянь-ка ты.

Поставила миску осторожно на мох, подошла. Взяла в руки влажную, в багряных и сиреневых от ягод разводах Марьину ладонь, подула, посмотрела. В безымянный палец – в самый кончик, где мягкая как у ребенка кожа, впилась заноза, шип ежевичный. Да не вскользь вошел, как обычно занозы входят, а воткнулся сверху вниз, прямо как стрела в грудь воину. Воткнулся, да и обломился, не оставив за что зацепить. Просто черная точка... а вокруг напухает, вздувается, пульсирует кровь...

-Так то больно?

-М-ммм... У-у.

Отрицательно замотала головой Марьюшка. Только крепче губку закусила, но молчит. Знает уже. И все молчат. Затаились. Февроша гладит легонько больное место, приговаривая тихо, не важно о чем - просто лепечет, чтобы их отвлечь, а себя настроить. Увидела. Подняла глаза к тому облаку, что недавно приметила - круглому, плотному, словно беленая скомканная рубашка брошена в синь воды. Пусть туда боль уйдет. Сейчас Марьюшке станет больно, зато потом...

-Ай!!!

Вот он – все так, как и видела. Лежит гадкая заноза на Феврошиной ладони тонким как волос, загнутым на конце гарпуном – шипом.

-Ты не трогай. Сейчас пройдет. Теперь купаться!

-А уже и прошло! Спасибо, подружка моя. Знатная у нас Февроша лекарка - как по колдовству прошло!

-Да. Уж не без этого.

На миг остановилась Марьюшка, застыла. Подивилась тишиной недавно звонкого голоса подруги, вынула излеченный пальчик изо рта.

-Что ты, Матреша?

-Ничего.

Вышли к озеру. Гладкая вода, неподвижная. И чистая необычно, даже без нежной тонкой ряски, без мутного ила и склизких водорослей. Светлый мелкий песок на дне, каждую песчинку видно, а на нем сквозь зелень воды старается, прядет кружева солнце. Собрались в кучу, и теснят друг друга упавшие с деревьев семена, да листья, да мелкие соринки. Но это в стороне, у правого берега, куда прибил их вчерашний ветер.

Скорее, бегом туда! Хочется взвизгнуть, подобрать нижнюю рубаху повыше, чтобы не мешала бегу и лететь, раскинув руки, будто в объятия любимому. Да нельзя. Да с ягодами то - как раскинешь? Как побежишь?

Рубахи на девушках из белого полотна, длинные, до ступней. По горловине, разрезу и низкам вышивка, у кого - полоса отделочной ткани. Поверх рубахи - поневы из пестряди, а при шаге расходятся в стороны клетчатые полы...

-Эгей, красавицы!

-Ку-уда это?! Куда? А ну...

-Уж не купаться ли?

От воды по дальней тропинке поднимаются парни. Мокрые волосы на лбах, рубахи прилипли к телу – так дольше жар не заберет, дольше прохлада продержится в коже.

-А что? Только тебе можно? А я вот тоже хочу!

Бойкая Аленка руку в бок и давай пререкаться. Да Матреша бойчее, но – молчит. Отвернулась даже, будто не видит что там и жених ее, старший брат Феврошин Матвей-бортник.

-Вот тебе раз – хочу! Ха-хаха!

-Тебе то что?

-Как – что? А ягоды то? Ягоды как же?

-А что ягоды? Ты за мои ягоды не беспокойся, сама управлюсь.

-А как я их заберу - пока ты купаться будешь?!

-Попробуй!

-Попробовать, Федь? А?

Молча помотал головой невысокий, широкоплечий, чуть сутулый парень. Только рукой махнул, и веселье как ветром сдуло. Кириллка побежал было к Марьюшке – попугать, а ей и дунуть хватило бы! Метнулась в сторону от него, чуть не упала.

-О-хохохо!!

-А ну домой, к мамке, кисель варить! Фью-ить!

Свистнул, захохотал и махнул за друзьями. Они идут живо, шаги большие, опасные, уже сейчас не видно станет за горкой парней. Только один - тот, что молчал, встал вдруг, обернулся, глядя вниз, не то на воду, не то еще куда. Но девушки уже этого не видят – вода! Наконец.

-И все женихи твои, говоришь? Так уж - и все?!

Аленка уже сбросила сарафан. Она всегда первая входит в воду, никакой не боится - она на крещение в речке святой купалась. И чувствует себя хозяйкой сейчас, когда у озера.

-А вот и нет, а вот и нет! Федька то не твой, не твой...

Матреша на нее не глядит. Еще там, на тропинке она не знала, как спрятать глаза, куда деть лицо, вымазанное липким соком. Он теперь высох - только знай от пчел и мух отбивайся, а тут как назло парни! И он. Такой... вроде, ни до чего ему. Однако это уж знакомо. На самом то деле все видит, все примечает. Только виду не показывает. И от этого под рдяной маской щеки краснеют у Матреши не хуже малины.

-Был бы мой, если бы...

-Что?

-Ничего.

И снова голос этот напугал бы непривычной тихостью ласковую Марьюшку. Да та не заметила - по пояс в воде, кончик косы уж мокрый. Аленка кричит лихо, с самой глубокой глубины:

-Если бы, да кабы!

-А ты что все молчишь?! Святой прикидываешься! Тебе уже восемнадцатый год, а ты...

Девушка замахнулась снятым платьем прогнать липучую муху, да с досады так сильно себе по ноге хлопнула, что слезы выступили в глазах.

-Ни себе не берешь, ни людям не даешь! – не удержавшись, вскрикнула.

-Что ты, что ты Матреша? Не надо. И какая тебе разница, если все и так – твои...

Одна у нее подружка Марьюшка – добрая душа, защищает. Да все зря. Матреша ее и не слышит.

-Видно и впрямь ты - колдунья!

И бросилась с разбегу плыть, шумно, неразборчиво, словно сердясь на воду...».

Современная история Петра и Февронии

Подняться наверх