Читать книгу Игла Кощея. Смерть в твоем сердце - Анастасия Дес - Страница 3
Глава 1. Девица, которой не дали выбрать
ОглавлениеВесна в Белозерье в тот год вышла ленивая и злая. На дворе был конец апреля, а снег все еще лежал серыми кучами по канавам, и ветер таскал по площади ледяную крупу, будто зима вцепилась в город крючьями и не желала уступать место теплу.
Именно в такой день княгиня велела собрать девиц на смотр перед Красной Горкой.
Мирослава терпеть не могла этот обычай. С тринадцати лет он казался ей не праздником, а ярмаркой скота, только одетой в жемчуг и песни. Девиц выстраивали полукругом, пожилые боярыни осматривали лица, шею, походку, манеру молчать, а потом в теплых горницах решали, кого выгоднее пристроить, а кого пока оставить родне на шее.
Она стояла на галерее у терема и смотрела не вниз, а на небо.
Небо было тяжелое, свинцовое. Такое, на которое хочется сердиться по пустякам — просто потому, что оно висит слишком низко и заранее давит на виски.
— Перестань делать вид, будто идешь на плаху, — сказала тетка Велимира, поправляя на голове Мирославы жемчужную сетку. — У людей язык длинный и без твоей помощи.
— Пусть болтают, — ответила Мирослава. — От этого я замуж не выйду.
— Не будь дурой. Иногда выходят именно из-за болтовни.
Мирослава фыркнула. На ней был темно-синий сарафан с серебряным шитьем, тяжелый, неудобный, слишком нарядный для человека, который собирается стоять с каменным лицом и портить другим удовольствие. Тетка старалась с утра: уложила волосы, велела не спорить, даже достала из ларца серьги матери. Мирослава серьги надевать отказалась.
— Ты как назло вся в Зоряну, — сказала Велимира.
И тут же пожалела: Мирослава замкнулась сразу, словно дверь перед носом захлопнули.
— Не надо сегодня о ней.
— О ней как раз надо помнить.
— Ты всегда так говоришь, когда хочешь мной командовать.
— А ты всегда вспоминаешь мать, когда надо делать что-то неприятное.
Мирослава резко повернулась.
— Если бы мать была жива, она бы не повела меня на эту торговлю.
Велимира помолчала и ответила очень тихо:
— Если бы твоя мать была жива, многое в этой истории было бы еще хуже.
На миг Мирослава даже растерялась. Тетка редко бросала слова просто так. Но внизу затрубили рожки, и спор пришлось отложить.
На площади уже выстроили девушек из лучших домов. Кто-то краснел как маков цвет, кто-то нарочно опускал ресницы, кто-то улыбался так старательно, что хотелось пожалеть. Мирослава встала прямо, руки вдоль сарафана, подбородок поднят. Не потому, что хотела понравиться. Просто по-другому стоять не умела.
Княгиня шла вдоль ряда медленно, как женщина, которой вечно приходится выбирать между плохим и терпимым. За ней тянулись боярыни, писарь и две старухи-ворожеи. Одну Мирослава знала в лицо — глуховатая, с желтыми пальцами, торговала травами. Вторую видела впервые.
Белые глаза, словно молоко под кожей. Нос тонкий, птичий. Рот беззубый, но твердый.
Княгиня остановилась перед Мирославой.
— Лебедева, — сказала она. — Ты упрямишься уже который год.
— Смотря кто спрашивает.
— Тебя давно пора устроить.
— Коня тоже устраивают в стойло, — сказала Мирослава. — Может, у вас и для меня готово хорошее место?
Слева кто-то ойкнул. Велимира тихо втянула воздух.
Княгиня не рассердилась, только устало посмотрела на нее, будто перед ней стоял не человек, а знакомая головная боль.
— Язык у тебя по-прежнему острее ума.
— Не всегда. Просто сегодня праздник.
Тут заговорила слепая ворожейка. До этого она молчала, принюхивалась и словно слушала не людей, а то, что за ними тянется.
— У этой железо в крови, — сказала она.
На площади сразу притихли.
Княгиня раздраженно повернулась.
— Не начинай, бабка.
— А чего не начинать, если оно уже началось? — Ворожейка шагнула ближе к Мирославе и втянула воздух еще раз. — Железо старое. Мертвое. Не в земле лежало — в сердце.
У Мирославы по спине побежали мурашки. Она не любила такие слова не из суеверия. Просто в их доме слишком часто молчали именно так — как будто за простой фразой стоит целая старая беда.
— Кто начался? — спросила она прежде, чем успела удержаться.
Белые глаза повернулись к ней. Видеть они, похоже, не могли, а все равно казалось, что старуха смотрит прямо в лицо.
— Те, кого не зовут по имени вслух весной.
— Довольно, — отрезала княгиня.
Но было поздно. Шепот уже пошел по площади, как ветер по сухой соломе.
Велимира подошла к Мирославе и взяла ее под локоть.
— Мы уходим.
— Я никуда не…
— Сейчас же.
Они успели сделать десяток шагов, когда на стене закричали дозорные.
Город сразу изменился. Люди, которые секунду назад пялились на девичьи сарафаны, разом забыли обо всем. Кто-то рванул к воротам. Кто-то — наоборот, к дому. По площади пошло то тяжелое движение толпы, которое всегда начинается на миг раньше паники.
Мирослава обернулась.
По тракту шли всадники.
Издали все казалось простым: черные плащи, вороные кони, мокрый снег. Но люди попятились не из-за цвета. От этих всадников тянуло чужим порядком. Так едут не купцы и не княжьи гонцы. Так едут те, кто знает: ворота перед ними откроют, даже если руки у стражи дрожат.
— Кто это? — пискнула Аксинья, подоспевшая к ним с галереи.
Велимира ответила не сразу.
— Беда, — сказала она наконец.
И Мирослава поняла: тетка ждала этого дня. Может быть, не знала точного часа, но ждала давно. Потому и сердилась с утра не на смотр, не на жемчуг, не на княгиню. На то, что старая история наконец добралась до их дома.
Всадники не спешили. Снег шел им в лица, но кони ступали ровно, как по сухой дороге. Черное посольство приближалось к Белозерью, и с каждым шагом Мирославе становилось все яснее: город они приехали менять не весь.
Только ее жизнь.