Читать книгу Игла Кощея. Смерть в твоем сердце - Анастасия Дес - Страница 8

Глава 6. Дорога за край мира

Оглавление

На третий день начался настоящий север.

До того был просто холод. Теперь время, звук и расстояние будто сдвинулись. Леса стали чернее. Снег — чище и плотнее. Ветер перестал гулять по поверхности, а начал лезть под одежду с умом, выбирая, где у человека тоньше всего кожа.

Они вышли к реке под полдень. Вода шла черная, быстрая, без льда посередине. На берегу стоял каменный столб с вырезанными знаками, а на вершине сидел ворон — слишком большой, слишком неподвижный.

— Не смотри в воду, — сказал Ведан.

— А вы хоть раз объясняете что-то до того, как это становится поздно?

— Сейчас объясню. Посмотришь — захочет утянуть.

— Чудесно. Почему бы не начать с этого.

Он положил на камень серебряную монету. Ворон коснулся ее клювом, и серебро почернело.

Ратибор повел вьючных коней первым. Яромила — за ним. Мирослава шагнула в воду третьей. Холод ударил в ноги даже сквозь сапоги. Конь под ней напряженно втянул шею.

Не смотреть вниз. Конечно же, она посмотрела.

Под темной водой медленно шли лица.

Размытые. Белые. Мужские, женские, детские. Кто-то шептал беззвучно. Кто-то просто плыл, как сорванный с места сон. И среди них на миг возникло лицо матери.

— Мирослава, — сказала Зоряна под водой.

Она дернула поводья. Конь шарахнулся. Нога выскользнула из стремени.

Ведан успел схватить ее за локоть и рявкнул почти в ухо:

— Глаза закрой.

Она закрыла. Через несколько шагов берег оказался под копытами. Только там Мирослава поняла, как сильно дрожит.

— Ты видел? — спросила она.

— Нет. У каждого свое.

— Там была моя мать.

— Тогда тебе показали то, за что легче всего утащить поглубже.

После реки воздух стал еще жестче. Сосны вымахали в небо, как черные мачты. На корнях белели кости — то ли звериные, то ли нет. К вечеру они встретили старуху у дороги.

Та стояла с посохом и белым зайцем у ног. Лица под платком почти не видно. Только когда подъехали ближе, Мирослава поняла, что глаз у старухи нет вовсе.

— Езжайте скорее, — сказала она. — За невестой сегодня смотрят трое.

— Кто? — спросила Мирослава.

— Один хочет ее смерти. Второй — крови. Третий — сердца.

Ведан подал коня вперед, закрывая Мирославу.

— Уходи, бабка.

— Ты не мне приказываешь, посол, — беззлобно сказала старуха. — Ты приказываешь тому, чего сам боишься назвать.

Она стукнула посохом. Белый заяц сорвался в лес. Когда Мирослава моргнула, старухи уже не было.

— Кто это? — спросила она.

— Хватит и того, что не человек, — буркнул Ратибор.

Ночь накрыла их вместе с метелью. Сначала снег просто повалил гуще. Потом весь мир исчез за белой стеной. Пропали деревья, пропала дорога, пропали даже голоса, если отъезжали на два конских корпуса.

И посреди этой белой слепоты она услышала свое имя.

— Мирослава.

Справа от нее ехал всадник на черном коне.

Не Ведан. Не Ратибор.

Снег не задерживался на его плечах. Лицо было видно так ясно, словно они стояли в комнате, а не в середине бури.

— Ты плохо держишься в седле, — сказал Кощей.

— Пошел к черту.

— Позже. Сейчас не свались.

Конь под Мирославой дернулся. Ветер ударил в лицо так, что на миг все исчезло. Она схватилась за протянутую руку раньше, чем успела выбрать между гордостью и землей.

Ладонь у него была горячая.

Это потрясло сильнее самого появления.

Пальцы сильные, живые, сухие от холода. Никакой мертвенной ледяной сказки. Просто человек, которого слишком долго звали не человеком.

Он удержал ее один короткий миг и отпустил.

Снег хлестнул в лицо снова. Черного коня уже не было.

Подоспевший Ведан ухватил ее лошадь под уздцы.

— Ты его видела?

— Да.

— Я тоже, — зло сказал он. — И это мне совсем не нравится.

— Значит, не у одной меня сегодня плохой день.

Острог возник из метели внезапно: частокол, башни, огни. Ворота открылись, пропуская их внутрь. Во дворе люди подхватили коней, крикнули что-то на незнакомом наречии. Мирославу повели в теплую горницу, где пахло смолой, железом и сушеными травами.

— Где он? — спросила она Яромилу.

— Не здесь.

— Но был там.

— Был.

— И вы все ведете себя так, будто это нормально.

— Для нас — нет, — ответила Яромила. — Для тебя тем более.

Позже пришел Ведан и сказал:

— На рассвете двинемся дальше.

— Мы только что едва не сдохли в этой буре.

— Поэтому и двинемся без задержки.

— И что это было? — Мирослава поднялась с лавки. — Почему ваш государь явился среди метели, как видение?

Ведан помолчал.

— Потому что ты едва не ушла туда, откуда возвращаются телом без памяти.

— И он тебя, стало быть, спас? Как трогательно.

— Не путай трогательное с опасным, — сказал Ведан. — Он не имеет привычки вытаскивать тех, кто ему безразличен.

Эта фраза повисла в горячем воздухе, как нож.

Мирослава медленно выпрямилась.

— Не смей даже намекать на что-то подобное.

— Я не намекаю. Предупреждаю.

— Тогда предупреждаю в ответ: если в этом есть хоть намек не на силу, а на интерес, я убью его еще охотнее.

— Вот поэтому, — тихо сказал Ведан, — все и стало хуже, чем должно было.

Интерлюдия II. Тот, кто ждет на рубеже

Кощей почувствовал ее раньше, чем Ведан прислал первого гонца.

Не лицом. Не именем. Откликом.

В такие ночи западная кромка звенела под руками, как плохо стянутая броня. Мертвые шептали из-под снега. Поднятые у дальних сторожек стали смелее. Даже живые стражи начинали оглядываться в темноту лишний раз. Мир держался, но уже не так крепко, как ему полагалось.

Когда нить дрогнула в первый раз, Кощей решил, что усталость шутит. Во второй — вспомнил Зоряну. Не ее лицо. Движение характера. Та же дурная прямота, с которой люди идут в огонь, будучи уверены, что сумеют все рассчитать по дороге.

Ведан пришел в нижний зал и сказал:

— Белозерье. Род Лебедевых.

Кощей молчал долго.

— Возраст?

— Двадцать два.

— Имя?

— Мирослава.

Тут он сказал свое первое и самое бесполезное слово за тот день.

— Нет.

Ведан не удивился. Служил слишком давно.

— Если не возьмем сейчас, возьмет кто-то другой, — сказал он.

— Тогда ищи другой путь.

— Уже искал.

Из тени у стены заговорила Мальва:

— Ты опять путаешь долг с тем, что не хочешь пережить второй раз.

— Замолчи.

— Не замолчу. Ты не девку спасти пытаешься. Ты пытаешься не подпустить к себе дочь той, которую не удержал.

Он посмотрел на старуху так, что любой другой предпочел бы прикусить язык. Мальва только фыркнула.

Кощей вышел на галерею. Ночь была белая, с жестким ветром. Внизу темнел лес. На такой высоте человек особенно ясно понимает, как мало в нем самом человеческого осталось и как много почему-то все еще мешает просто выбрать самый правильный с точки зрения пользы ход.

С Зоряной он уже однажды проиграл.

Не миру.

Себе.

И потому мысль о Мирославе вызвала в нем не облегчение, а ярость. На старую клятву. На кровь Лебедевых. На тот смешной, упрямый остаток в себе, который еще помнил, что некоторые жизни нельзя использовать так же бесстрастно, как остальные.

Потом разлом пошел глубже. У западной стены за ночь поднялись трое. Под Черностудом подо льдом снова показались лица. На рассвете Кощей подписал требование, понимая, что подпись не отменит главного — нежелания.

Когда Ведан уехал, стало только хуже. Нить потянулась сильнее, словно мир уже почуял нужную кровь и торопился схватить ее первым. Кощей стоял в подземном зале среди мертвых стражей, которых когда-то поднимал по одному, и думал о том, что север не любит оставлять человеку роскошь чистого выбора.

В белой слепоте на дороге он почувствовал ее так резко, будто кто-то провел по открытому нерву. Еще шаг в сторону — и девка ушла бы туда, куда даже его сила уже не дотягивалась без расплаты.

Он вышел сам.

Не потому, что это было разумно.

Потому что в ту секунду разум оказался на втором месте.

Когда Мирослава схватилась за его руку, Кощей понял две вещи. Первая — нить уже глубже, чем он надеялся. Вторая — девка упрямая настолько, что будет драться даже с тем, что ее спасает.

Это раздражало.

И почти сразу же было ясно, что раздражение — плохое, опасное, старое. То самое, из которого потом вырастают вещи, за которые приходится платить не одному человеку, а целой земле.

Игла Кощея. Смерть в твоем сердце

Подняться наверх