Читать книгу Игла Кощея. Смерть в твоем сердце - Анастасия Дес - Страница 4
Глава 2. Сказка, которой пугают детей
ОглавлениеК вечеру княжий терем напоминал курятник перед грозой. Бегали слуги. Хлопали двери. Стража таскала копья и щиты, будто от них внезапно могла появиться польза против того, чего никто толком не понимал. Князь заперся с боярами в малой палате и велел никого не впускать, но уже через час за Мирославой прислали дружинника.
— Князь требует, — сказал тот, не глядя ей в лицо.
— Пусть требует, — огрызнулась она.
— Мирослава, — тихо сказала Велимира.
Этого хватило. Если тетка переставала спорить и начинала говорить так, значит, упрямство уже дорожало слишком сильно.
В малой палате пахло воском, дымом и людским страхом. Князь Борислав сидел за столом с лицом человека, которому за один день состарили шею и виски. Рядом — княгиня, двое бояр, старый волхв Радогост и Велимира. Значит, разговор уже шел и без нее.
— Подойди, — велел князь.
— Я стою хорошо и отсюда.
Он сжал челюсть, но ссориться не стал.
— Люди у ворот прибыли от северного государя.
— От Кощея, — сказала Мирослава. — Назовите уже по имени.
Княгиня подняла на нее глаза. Не гневно — удивленно. Видно, ожидала, что девица из хорошего дома хотя бы рядом со старым страхом заговорит тише.
— Хорошо, — сухо сказала княгиня. — От Кощея.
— И что им нужно?
Князь посмотрел на волхва. Тот вынул из рукава темный сверток, развернул его и положил на стол узкий железный перстень.
На нем были вырезаны игла и сердце.
У Мирославы вдруг пересох рот. Тот же знак она видела на материнском зеркальце, которое хранилось в старом ларце и о котором в доме не любили говорить.
— По древнему праву, — сказал Борислав, — они требуют сватовства из вашего рода.
— «Вашего»? — переспросила Мирослава. — Как удобно. Когда нужно платить, род уже не наш, а ваш?
— Не ершись, девка, — буркнул один из бояр.
— А то что?
— Мирослава, — снова одернула Велимира.
— Нет, пусть говорит, — сказал князь неожиданно устало. — Все равно сегодня мы дошли до того места, где красивые слова никого не спасут.
Он перевел взгляд на Мирославу.
— Они назвали твое имя.
В палате стало так тихо, что где-то в сенях отчетливо капнула вода с растаявшей шубы.
— Почему мое?
— Потому что ты из нужной ветви.
— Что это значит?
На этот раз заговорил Радогост:
— В старых книгах сказано: кровь должна помнить.
— Кровь ничего не помнит, — отрезала Мирослава. — Это люди любят вешать на кровь свою трусость.
— Иногда кровь все же отзывается, — спокойно сказал волхв. — Особенно если ее берегли не ради наследства.
— А ради чего?
Ответила не она, не князь, не волхв. Велимира.
— Ради клятвы.
Мирослава повернулась к тетке. Та стояла прямо, обе ладони положив на спинку стула.
— Какой еще клятвы?
— Той, о которой тебе следовало рассказать раньше.
— Следовало? — Мирослава коротко засмеялась. — Ты всю жизнь кормила меня половиной правды, а теперь выясняется, что где-то тут рядом пряталась еще и вторая?
Велимира не отвела глаз.
— Мы храним знание о Кощее. О его смерти. И о том, почему его не убили до сих пор.
— Замечательно. И когда вы собирались сообщить мне, что мою мать связали с этой сказкой по горло?
— Когда придет время.
— То есть сегодня, когда за воротами уже стоят его люди?
Княгиня вдруг сказала:
— Если хочешь злиться, злись правильно. Здесь никто не вышел сухим из этой истории.
Мирослава на мгновение даже посмотрела на нее по-новому. Обычно княгиня говорила, как человек, давно привыкший считать людей по домам и приданому. Сейчас же в ее голосе было другое — знание о том, как именно женщин отдают туда, куда они не хотят.
— Что будет, если я откажусь? — спросила Мирослава.
Князь не стал юлить.
— Они уйдут.
— И?
— И то, что они пока держат на поводке, придет сюда само.
— Это мне должно показаться убедительным?
Радогост перекрестился по-старому и сказал:
— Сегодня на хуторе у речного брода поднялись двое. Не будь северных у ворот, к рассвету поднялось бы больше.
Мирослава вспомнила мертвую зиму, странные слухи, молчание собак по ночам, весну, которая так и не смогла прийти. Слишком многое складывалось в неприятный рисунок.
— Я хочу сама увидеть послов, — сказала она.
— Завтра, — ответил князь. — На рассвете.
— И если они мне не понравятся?
— Мне они уже не нравятся, — устало буркнул Борислав. — Но это не отменяет того, что за ними стоит. А за ними сейчас стоит не только имя Кощея.
Когда ее отпустили, снаружи уже сгущалась ночь. Мирослава пошла домой не на санях, а пешком, будто мерзлая улица могла хоть как-то привести мысли в порядок. На мосту через речку она остановилась. Вода шла черная, под самым льдом. Ивы по берегу скрипели, как старые двери.
— Мама, — сказала она в пустоту. — Если ты хоть раз любила меня больше своих тайн, подай знак.
Ответа, конечно, не было.
Зато позади хрустнул снег.
На другом конце моста стояла девочка лет десяти. Босая. В одной рубахе. Волосы мокрые, темные пряди липнут к щекам.
Мирослава знала эту девочку.
Три недели назад ее хоронили. Дочь мельника утонула в полынье.
Глаза у девочки были белые, без зрачков.
— Он идет, — сказала она чужим, взрослым голосом. — Но не за тобой одной.
Рука Мирославы сама рванулась к ножу.
— Кто?
Девочка улыбнулась так широко, что стало видно темный разрез рта.
— Та, что не дошла, тоже спрашивала.
— Отойди.
— Поздно, — сказала мертвая. — Игла проснулась.
И в ту же секунду под мостом что-то пошло в воде — огромное, тяжелое. Лед вздрогнул. Доски под ногами жалобно застонали.
Мирослава отшатнулась. Моргнула. Девочки уже не было.
Только на перилах лежал длинный черный волос, тонкий, как нитка из погребального савана.
Домой она бежала почти вслепую.