Читать книгу Игла Кощея. Смерть в твоем сердце - Анастасия Дес - Страница 5

Глава 3. Приход мертвого жениха

Оглавление

К утру туман лег на Белозерье так плотно, будто город завернули в сырую шерсть. Звуки глохли в нем, дома стояли размытыми пятнами, и даже колокольня казалась чем-то недостоверным. Мирослава не спала почти всю ночь. Сидела у печи с ножом на коленях и слушала, как в сенях капает талая вода.

Когда за ней пришли, она была уже одета. Темно-зеленый сарафан, теплая шубка, коса, перетянутая лентой. Под рубахой — материнское зеркало, которое она сунула за пазуху почти машинально. Словно хотела взять с собой хоть какую-то часть правды, пусть и немой.

В большой палате терема было людно и вместе с тем пусто. Люди стояли слишком прямо, слишком молча. Вдоль стен — стража. У стола — князь, княгиня, бояре, Радогост, Велимира.

И трое чужих.

Старший — высокий, жилистый, с темными волосами, стянутыми в хвост, и лицом, которое годилось бы для сурового княжьего советника, если бы не глаза. Слишком светлые, слишком внимательные, будто он все время слушал что-то кроме разговора. Рядом — широкоплечий рыжебородый мужчина, похожий на волка, которого загнали в людскую шкуру и он так и не привык. Третьей была женщина — тонкая, черноволосая, с неподвижным красивым лицом. В ней Мирослава сразу заподозрила самый неудобный ум из троих.

— Мирослава Лебедева, — сказал старший.

— Не оглохла.

Он слегка склонил голову.

— Ведан. Это Ратибор. Это Яромила. Мы прибыли от государя северного рубежа.

— А сам государь решил не марать сапоги о наше княжество?

Ратибор дернул углом рта. Яромила, напротив, посмотрела на Мирославу почти с интересом. Ведан ответил ровно:

— Если бы он приехал сам, говорить о сватовстве уже не пришлось бы.

— Что так?

— Слишком близко к пролому. Его присутствие здесь стоит дорого.

— Как удобно. Опять одни намеки.

— Мы не ради удобства ехали.

Князь покашлял, будто хотел вернуть разговору хоть какой-то государственный вид.

— Послы предъявили знак права и назвали имя. Теперь девица должна услышать условия.

— Не должна, — сказала Мирослава. — Но, видимо, услышит.

Яромила первой достала из-за пояса узкий футляр. Когда она открыла его, в палате как будто стало холоднее.

Внутри лежала игла.

Простая на вид, темная, длинная, как у хорошей швеи, только металл ее не блестел, а будто втягивал свет.

— Не трогай, — сказала Велимира резко.

Поздно.

Мирослава уже протянула руку. Не из смелости. Из той странной тяги, которую человек испытывает к предмету, если в нем вдруг чувствуется что-то старое и свое.

Едва подушечка пальца коснулась металла, мир вспыхнул белым.

Она увидела снег. Скалу. Черный дом над обрывом. Человека у окна. И услышала голос — мужской, низкий, усталый:

«Не эту. Она еще слишком живая».

Мирослава отдернула руку, точно обожглась.

— Что ты увидела? — тихо спросила Яромила.

— Ничего.

— Врешь, — сказал Ратибор.

— А тебя кто спрашивал?

Но Яромила уже улыбалась не губами, а взглядом.

— Узнавание пошло быстрее, чем я думала.

— Никакого узнавания нет.

Ведан смотрел на нее без торжества.

— Есть. Просто тебе не нравится его цена.

— Тогда скажи цену вслух.

— До новой луны ты должна оказаться на севере. Если связка подтвердится, мы укрепим печать и закроем часть разрывов. Если нет — все станет намного хуже, чем здесь сейчас умеют себе представить.

— А если я не поеду?

— Тогда мы уйдем, — сказал Ведан.

— Хорошая новость.

— Для кладбища, — добавил Ратибор.

Князь сердито зыркнул на него, но тот лишь пожал плечами.

— Я не поеду, — сказала Мирослава.

Никто не успел ответить. Снаружи закричали.

Сначала один голос. Потом второй. Потом так, как кричат люди, когда уже видят, что страх не фигуральный, а с руками и зубами.

Стражник влетел в палату белее мела, в крови по рукав.

— Княже! С кладбища пошли! Из-под снега! Десятки!

Палата взорвалась разом. Бояре заговорили, княгиня схватилась за крест, Радогост рванулся к окну. Только послы не двинулись.

— Мы предупреждали, — сказал Ведан.

— Остановите их! — рявкнул князь.

Ратибор уже сделал шаг, но Ведан поднял руку.

— Ответ не дан.

Мирослава повернулась к нему так резко, что шубка взметнулась на плечах.

— Ты торгуешься мертвецами?

— Нет. Я показываю, что будет без нас.

За окнами звенел набат. Во дворе кто-то заорал. Потом — удар, будто тяжелое тело врезалось в дверь.

Велимира подошла к Мирославе вплотную.

— Посмотри на меня.

Мирослава не хотела, но посмотрела.

— Ты можешь ненавидеть его сколько угодно, — сказала тетка. — Хоть всю жизнь. Но мертвым твоя ненависть не мешает. А живым сейчас может помочь только твой выбор.

— Это не выбор.

— Нет, — жестко ответила Велимира. — Это беда. Но беда тоже приходит через людей, а не сама собой. И расплачиваться за нее приходится тоже людям.

Мирослава сжала зубы. За стенами терема уже шла настоящая драка. Сквозь щели в ставнях мелькали серые тени, рывки факелов, бегущие люди. Ей вдруг вспомнилась девочка на мосту: «Он идет. Но не за тобой одной».

— Если я поеду, — сказала она, глядя на Ведана, — мой дом останется цел. Тетка, слуги, все, кто под нашей крышей.

— Даю слово.

— Ваше слово для меня ничего не стоит.

— Тогда запоминай дела, — тихо сказала Яромила.

Мирослава перевела взгляд с одного на другого. Они не были похожи на чудовищ из детских страшилок. И все же весь ее мир уже трещал из-за того, что стояло у них за спиной.

— И еще одно, — сказала она. — Если вы мне солжете хоть в чем-то, я найду способ убить вашего государя. Даже если сгорю вместе с ним.

Ратибор усмехнулся в бороду. Яромила прикрыла глаза. А Ведан только кивнул.

— Вот теперь звучишь как человек, которого стоило везти.

— Не воображай лишнего.

— Я редко воображаю.

— Когда выезжаем?

— Сейчас.

Это было почти смешно. Мир рушился, а у нее оставалось полчаса, чтобы проститься с домом.

Велимира уже собирала сундук, когда Мирослава вернулась. Рубахи, теплые чулки, нож, иглы, гребень, сушеные травы. Все движения быстрые, без суеты. Так собирают не дочь замуж, а человека в опасную дорогу, где лишняя минута может стоить слишком дорого.

— Ты знала, что я соглашусь, — сказала Мирослава.

— Я знала, что ты не дашь людям помереть у себя под окнами, если можешь хоть как-то вмешаться.

— Значит, ты на это и ставила.

— Я на это молилась.

Из ларца тетка достала узкий костяной шильчик.

— Возьми. Это Зоряныно.

— Что это?

— Не знаю до конца. Может, ключ. Может, просто напоминание, что твоя мать тоже думала, будто сумеет одна удержать слишком многое.

Мирослава сжала косточку так сильно, что та врезалась в ладонь.

— Я не повторю ее судьбу.

— Нет, — сказала Велимира. — Повторишь свою. Тут у вас, упрямых, всегда все по-новому и все одинаково больно.

На крыльце они обнялись впервые за много лет без оглядки на достоинство, возраст и обиду. Велимира пахла дымом, сухой полынью и домом. Мирославе от этого едва не сделалось хуже, чем от всех послов вместе.

Во дворе ждали четыре коня. Для нее — светло-серый, беспокойный, с умными глазами. Ратибор протянул руку, чтобы помочь сесть. Мирослава не взяла.

Когда они выехали со двора, Белозерье уже знало, кого отдали. Люди жались к стенам и крестились им вслед. У северных ворот под рогожей лежали тела. Из-под ткани торчали босые серые ступни.

Мирослава отвернулась и сказала себе, что едет не спасать Кощея, а пережить дорогу до места, где можно будет наконец понять, кого именно она должна ненавидеть.

Интерлюдия I. Ивы над рекой

После отъезда Мирославы дом Лебедевых стал не пустым — оглохшим.

Шаги звучали иначе. Печь потрескивала как обычно, но тише. Даже Аксинья, болтливая с утра до ночи, ходила на цыпочках, будто боялась, что один лишний звук сейчас доведет правду до конца: хозяйскую девку увезли на север как невесту тому, чьим именем у речки пугали детей.

Велимира стояла у окна и смотрела, как под ивами темнеет снег. Плакать не хотелось. Не потому, что сердце очерствело. Просто есть проводы, после которых слезы кажутся дешевым занятием.

Радогост пришел под вечер, весь в мокром снегу и усталости.

— У ворот успокоилось, — сказал он с порога. — Люди Кощея рубили поднятых до полудня. Кладбище затихло.

— Пока, — ответила Велимира.

— Пока.

Он сел, долго грел руки о чашку и только потом спросил:

— Ты уверена, что это она?

— Уверена я только в одном. Мир любит брать у нашего рода то дочь, то сестру, то мать, а платить всегда заставляет оставшихся.

Радогост невесело усмехнулся.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она достала старый ларец, не открывая его, просто положила ладонь на крышку. Внутри лежали остатки Зоряниной жизни: письмо без подписи, ломаная заколка, кусок свадебной рубахи, вещи, которые пережили и любовь, и смерть, и все то молчание, что осталось после.

— Князь хочет знать больше, — сказал Радогост. — Теперь, когда девочку уже увезли.

— Пусть хочет. Раньше надо было хотеть.

— Он боится.

— Он только теперь понял, что Кощей ему не сказка, а сосед. И что страшнее соседа может быть только день, когда сосед тебе нужен.

Радогост опустил глаза.

— Святобор тоже почует движение.

— Уже почуял, — сказала Велимира. — Такой человек всегда первым слышит, где открылась выгода, а потом долго убеждает себя, что слышит долг.

— Ты слишком его ненавидишь.

— А ты слишком долго прятал от себя, кто он есть.

Волхв помолчал. Потом спросил:

— Ты рассказала Мирославе про Зоряну хоть что-нибудь по-настоящему?

— Достаточно, чтобы она не чувствовала себя совсем уж брошенной в темноту. Недостаточно, чтобы не рванула резать все сразу.

— Она все равно рванет.

— Конечно. — Велимира впервые за вечер устало улыбнулась. — Просто теперь у нее на пути будет еще и тот, кто привык резать умнее.

Снаружи на реке с треском лопнул лед. Аксинья перекрестилась в сенях.

— Больше всего я боюсь не того, что Мирослава меня возненавидит, — сказала Велимира. — Боюсь другого. Что однажды поймет меня слишком хорошо.

Радогост посмотрел на нее долго, как на человека, с которым слишком поздно спорить.

— Тогда молись, чтобы рядом с ней был кто-то второй. Женщины вашего рода гибнут не от любви. И не от злобы. Они гибнут, когда решают все нести в одиночку.

— Это я и пытаюсь передать из поколения в поколение. Только каждая слушает уже после того, как набьет себе лоб.

— И все-таки, — тихо сказал он, — лучше живой лоб, чем красивая могила.

Когда он ушел, Велимира наконец открыла ларец и достала узкую полоску ткани с вышитым знаком — игла и сердце. Потрепанный край рубахи Зоряны. Села с ним на коленях и впервые за день закрыла глаза.

— Слышишь ты меня или нет, — сказала она в пустую горницу, — но дочь свою хотя бы теперь не толкай туда же, куда сама пошла с распахнутыми глазами.

Ивы за окном медленно гнулись к черной воде.

Игла Кощея. Смерть в твоем сердце

Подняться наверх