Читать книгу Безоар - Елена Чудинова - Страница 10

В отличие от обиталища Филидора, дом Баппы оказался не старинным, а попросту старым. В два этажа, с первым оштукатуренным кирпичным и деревянным, с французскими окнами в пол, вторым, просторным и простым, без архитектурных прикрас. Такие любили строить в 40-х годах, сообразно тогдашней несколько аскетической моде10.

Звон начищенной до блеска старомодной бронзы понесся куда-то вглубь.

– Проходите, дверь не заперта! – отозвался издали женский голос. – Сюда, я тут, на веранде!

Веранда, как и следовало ожидать, располагалась с внутренней стороны дома, мне пришлось пройти через полутемный коридор. А вот веранда была вся залита светом – радужным, ибо яркое солнце било через цветные стекляшки.

Дама со строгим греческим узлом полуседых волос и совсем не строгим лицом, в красном фартуке поверх домашнего платья, перебирала за круглым столом крыжовенные ягоды.

– Madame, прошу извинить кажется несвоевременное вторжение… Я Суходольский, из Санкт-Петербурга, Варвара Александровна упоминала, что я могу нанести визит…

– Всё вполне своевременно, Варенька дома. Я её бабушка, Зинаида Трофимовна. Поищите Вареньку в саду, она собирает смородину. А через часок приходите оба снимать пенки с варенья.

Ступени в сад выходили, разумеется, с веранды, и я последовал приветливому предложению.

Старый дом словно так и норовил продемонстрировать все преимущества провинциальной жизни. Таких обширных частных садов и у нас во Пскове немного. Разросшиеся липы смыкали ветви над гравиевой дорожкой, ведущей к площадке с эоловой арфой, окаймленной высокими гортензиями. Смородиновые кусты точили пряный запах, опуская ветви под тяжестью ярко-черных ягод, яблони еще на начали ронять плодов, но казались к этому близки – если хозяйские руки не начнут их через пять-шесть дней обирать.

Корзинка со смородиной, наполненная едва на треть, скучала на белой скамейке.

Баппу я увидел в достаточном отдалении от ее корзинки. Она лениво качалась, полулежа в гамаке: простенькое белое платье, волосы собраны в косу, в опущенной руке книга, позабытая за какими-то размышлениями.

– Mademoiselle!

– Oh, salut!

Скользнувшая на землю туфелька приостановила качанье сетки.

– Ваша бабушка уведомила, что я найду вас здесь за сбором ягод.

– Ну, почти что так. Пойдёмте, я вас познакомлю с Фергалом, – Баппа, отложив книгу, легко вскочила на ноги, увлекая меня куда-то на тропинку в зарослях бузины.

Я не успел удивиться тому, отчего надо идти за собакой, вместо того, чтобы ее свистнуть, когда моя ошибка обнаружилась. Проём между кустами вывел к избушке на курьих ножках, являющей собой жилище птицы.

– Чего хохлишься, скучно? Скоро полетаем. Я только второй сезон, как держу своего сапсана. Попробуйте только сказать, что нехорош!

Сказать что либо критическое о надменно покосившемся на меня соколе было, разумеется, решительно невозможным.

Тем временем на дорожке (опасливо держа от эоловой арфы некоторую дистанцию) появилась и собака – превосходный ирландский сеттер.

– А это Фикус, – пояснила Баппа, покуда в меня изучающе тыкался холодный мокрый нос.

– Весьма разные ферты, – не смог не заметить я, невольно вспомнив чахлое архивное деревце.

– Конечно, – Баппа жестом пригласила меня сесть по другую сторону корзинки. – Собака – часть семьи и дома, с нею всё просто. А сокол не может быть ручным. С ним можно только договариваться, он обучен, но отнюдь не дрессирован. Конечно, к соколу больше… почтения, что ли. Вы будете охотиться?

– У меня нет сокола.

– Взять-то можно не своего, но немного вы так наохотитесь. Лучше вам выехать в паре со мной. Относительно лошади легко договориться в наших клубных конюшнях. Только Фикус приучен к седлу, справитесь?

– Благодарю за приглашение, думаю, что разберусь. Хотя никогда раньше не охотился с эдаким средневековым шиком.

– Средневековье – не шик, а мировоззрение, – посерьезнела Баппа. – И кстати уж. Я помню, что обещано было показать отнюдь не сапсана. Идёмте!

Комната Баппы оказалась во втором этаже, куда нас привела скрипучая лестница. Обычная девичья комната, с доживающими свой век среди учебников и тетрадок куклами, просторная и светлая благодаря французским окнам, выходящим на восток. Кроме письменного стола имелся еще один, ближе к этим самым окнам, заваленный рукодельем: пяльцами, кусками ткани, цветными мотками то ли пряжи, то ли толстых ниток. А среди рукоделья громоздился взятый у Филидора латинский трактат.

– Вы знаете историю ковра из Байё? – Баппа промедлила, коснувшись руками сложенного куска какого-то грубого полотна.

– Ковра… К стыду моему, не припоминаю.

– Ох! Да слышали вы о нем, даже в гимназическом курсе есть – в иллюстрациях к учебникам! А вы же историк!

– Помилосердствуйте… Что за ковёр?

– Ну как же! Когда Вильгельм завоевал Англию, его жена…

– Гобелен королевы Матильды! Ну конечно же, я знаю…

– Все только и говорят: гобелен, гобелен! – Глаза Баппы гневно сверкнули. – А никакой он не гобелен! И даже не шпалера! Я вообще не думаю, что кто-то о ту пору умел ткать шпалеры! На них изображения состоят из переплетения нитей… Это именно ткачество… А ковёр Матильды – вышивка!

– Я, конечно, помню его сюжеты: комета прилетает, Эдуард умирает, Вильгельм занят местными усобицами, но, узнав, тут же снаряжает флот, корабли плывут, высадка, войска сближаются, множество сцен битвы Вильгельма с Гаральдом… Еще и мародеры, раздевающие трупы. Конечно, это во всех учебниках есть. Но вот чем не интересовался, так не обессудьте, техникой рисунка.

– Королева Матильда вышивала его на простом полотне, – Баппа всё медлила развернуть ткань, которую держала в руках. – Сначала вышивался контур, а потом он заполнялся гладью – шерстяными нитками. Так называемый байотийский стежок, очень простой.

– Начинаю догадываться. Вы хотели бы тоже вышить этим стежком какую-нибудь средневековую битву? – Смутная связь между рукодельем и латинским томом начинала проясняться, хотя и не совсем. Средневековье объединяет, но едва ли всё ж в каноническом праве описываются сражения.

– Я давно уж научилась вышивать этим стежком, дело нетрудное. И мне очень хочется вышить похожий ковер. Но я долго не могла придумать сюжета ковра. Самой рисовать фигурки в том же стиле? Так некоторые делают. – Баппа нахмурилась. – Но это будет ненастоящее, подделка под Средневековье. Мне нужны современные изображения, и чтобы сюжет был – один, и чтобы их было много – на полотно футов в триста длиной, не меньше. И, наконец, идея вдруг пришла!

– Варвара Александровна, не томите! Откройте, наконец, вашу работу!

– Имейте в виду, это очень страшные и жуткие картины. Что там эти мародеры у Матильды…

– Я уже набрался смелости!

– Вы сами этого хотели!

…Невзирая на эти многозначительные «страшные» интонации, я был готов увидеть нечто милое. Поэтому сценка, изображенная на грубой некрашеной ткани, всё же не могла не удивить. Среди роскошных виньеток, объединяющих изображение, расположились три зайца отнюдь не пасхальной наружности. Первый шагал на двух лапах, заряжая на ходу арбалет. Приближался он ко второму зайцу, невзрослого вида, караулившему под деревом. На дереве же в испуганной позе прятался человек в серой тунике и розоватых чулках-косах. Третий же заяц деловито направлялся в противную сторону, уже обремененный добычей: он тащил на спине человека в розовой тунике – вниз головой, со связанными руками и ногами.

Вторая картинка, частично примётанная уже к предыдущей, являла лишь одного зайца. Вооруженный секирой, он прилаживался рубить голову испуганному седобородому человеку в королевской мантии и короне.

Третья, незаконченная, показалась почти миролюбивой. Заяц гордо выезжал на охоту: верхом на борзой собаке, а на его перчатке сидела вместо сокола улитка.

– Потрясающе, – искренне выдохнул я.

– Это будет история великой войны зайцев и людей! – увлеченно демонстрируя свою работу, Баппа прелестно, персиково, разрумянилась. – Но была огромная трудность. В альбомах по искусству «заячьих» drôlerie нашлось не больше дюжины. Со ссылками на этот декреталий. А мне-то нужно не меньше сотни! Я уж посмотрела: в самом деле – тут каждый параграф разрисован этими зайцами. Бывают и другие сюжеты drôlerie, но мне-то нужны только заячьи! У каждого монаха-переписчика был, конечно, свой конёк.

– Как всё же странно… Каноническое право – серьёзнейший текст, серьезнее просто некуда. Но если монахи рисовали на полях забавные фантазии – значит это никого и не эпатировало…

– А мы не можем знать, казалось ли это забавным самим монахам, – Баппа принялась аккуратно сворачивать рукоделье. – Может статься что да, переписчики просто уставали выводить серьезные тексты и развлекались, рисуя этих всех улиток с человечьими лицами, неоттуда растущие головы, свирепые цветы и прочее… Но, может статься, в фигурки вкладывались символы, понятные современникам, читаемые ими столь же легко, как буквы. А могут быть объяснения, которых нам даже не вообразить. Дядя Филидор говорит, что мы утеряли ключ к пониманию Средневековья. Вот Ренессанс – это проще пареной репы и поэтому нам вполне доступно.

– Мысль о параллельном языке, языке символов, кажется довольно убедительной. – Вероятно на меня подействовала увлеченность девушки, но и мне зайцы-бойцы уже переставали казаться смешными. – Вы очень любите Средневековье?