Читать книгу Безоар - Елена Чудинова - Страница 9

«Освобожденный город похож на раненого, только-только попавшего в спасительные руки санитаров».

Меня давно уже перестал раздражать химический карандаш, то ничем не отличный от обычного простого, то вдруг притворяющийся чернилами. В интересующую меня пору – на фронтах – его ценили за удобство многие. Не враз я разобрался с почерком старшего Филидора, у которого строчный глаголь походил на червь, а строчная же мыслете на твердо. Но это опять же дело привычки: я разобрался часа за полтора.

Больше времени ушло на то, чтобы из множества бесполезных бумаг – записных книжек с хозяйственными записями, счетов, непонятно, к чему относящихся архитектурных набросков, медицинских рецептов, нотных фантазий, любительских эскизов (всё больше девичьи головки и собаки), писем (ни одного по нужным годам), выудить, наконец, книжку, напоминающую дневник. Впрочем, после будет и повторное просеивание, более тщательное. Нельзя исключать, что иная бумажка содержит больше, чем показалось на первый взгляд.

Так что фикус из архива дожидается меня в эти дни напрасно. Не тужи, деревце, и придёт и твой черёд.

Но добыча дня представлялась серьезной, эта книжка с оторванной обложкой, на плохой, соломенной и не сатинированной бумаге без водяных знаков фабриканта. Своеобразное свидетельство бедного военного времени. Бумага ведь тоже многое, как нас и учили, самое по себе может рассказать. Назвать эту книжку дневником, возможно, было преувеличением, записи носили отрывочных характер. Но даты, даты…

«Освобожденный город похож на раненого, только-только попавшего в спасительные руки санитаров».

– Ну, как, Yves, не утомил вас мой пращур? – чуть насмешливо поинтересовался из дверного проема Филидор. Надо же, он, стало быть, уже воротился из клуба. Это который же теперь час?

– Он преподнес мне подарок.

– Да уж вижу, у вас глаза так и горят… И, кстати сказать, покраснели от пыли. Выпьемте-ка по бокалу красного, вам очевидно пора встряхнуться. – Филидор стряхнул с одного из кресел какую-то толстую иллюстрированную газету. – Вы не имеете предубеждения к ронским винам?

– Не имею. – Ещё немного, и я твердо решу всю дальнейшую жизнь потреблять только белое. Впрочем, немножко перевести дух и впрямь не мешает.

– И правильно, – Филидор, нырнув на мгновение в кухню, появился уже с бутылкою в руках. – Пить только французские вина – это, доложу я вам, снобизм. Презреннейшая черта! Скажу вам как француз: Голицын многим не уступит. Да и, хоть Рона не Луара, но и ее долина дает весьма приличные сорта…

– А в котором году скончался ваш отец?

Вино уже плескалось в бокалах, и, по утверждению Филидора, «плакало», хотя я никакого плача не слышал.

– Это был 1953-й год… Отцу ещё не пошел седьмой десяток. – Филидор задумчиво сделал маленьких глоток. – Странно ощущать, что я его значительно старше. Да, вы угадали: конечно, он кое-что рассказывал и устно о тех днях. Не слишком, впрочем, много. Воевавшие немногословны о былом.

– Все же не обессудьте, я вас немного попытаю. Он был до революции офицером Имперской армии?

– Нет, о нет. Филидор, как вы, верно, уже догадались, Аполлинарий Филидор, был человеком сугубо миролюбивых интересов. Закончив университетский курс в Казани, преподавал словесность в городской гимназии. Переводил на русский язык одну жесту авторства Адене де Руа, о Круглом столе. На «Песнь о Роланде» не покушался, почитая перевод Чудинова образцовым, но тут затеялся первым – и работа предстояла огромная. Собственно, к ней он и вернулся несколькими летами позже. Но так уж вышло, что довелось заняться делами отнюдь не мирными. Не без гордости скажу, что отец был одним из основателей дружины «Чёрного орла». Тайная организация, сопротивление горожан, ну да вы знаете. Ждали приближения военных частей, дабы поприветствовать армию внутренним ударом по большевикам.

– Но отчего же такой решительный человек не покинул города в мае месяце? Ведь большое количество молодых горожан тогда вступило в отступавшую армию.

– О, это печальная семейная история. – Взгляд Филидора теперь был устремлен куда-то сквозь меня, словно в прошлое. – На его руках находилась младшая сестра, Анна. Совсем юная девушка, полуребенок, неполных семнадцати лет. Она умирала от чахотки, этого рокового бича рубежа столетия.

Я немедля вспомнил пару часов назад попавшую мне в руки фотографию барышни в белом платье и соломенной веселой шляпке, с надписью «Аня, 1917, июнь» на обороте. Только что отложенная без особого интереса, она начинала теперь оживать.

– Так случилось, – продолжал меж тем Филидор, – что брат и сестра рано лишились родителей, вся забота о сестре лежала на нем, на моем отце. Как знать, может статься, болезнь не приняла бы рокового поворота столь рано, когда бы ни военные волнения, скудная еда… Но вот – тысячи жителей покидали город ввиду нового приближения орды, мужчины поступали в военные части, остальные попросту стремились в безопасное место, уже единожды испытав тот ужас… Неделями тремя раньше Аню можно было увезти… Но ее состояние ухудшилось стремительнейшим образом – в мае. Она уже не поднималась с постели. Аполлинарий, домашним полуименем Paul, вдвоем с их старой нянькой Марфой Никитичной, от нее не отходили. Спальня девушки выходила окном в сад, где в то лето особо пышно цвели веселые мальвы. Из противных же окон – стоило зайти в гостиную либо столовую, вид открывался совсем иной. По улице бесконечной чередой шло движение. Собранным шагом проезжали кавалеристы, затем в перемещении военных частей вдруг вклинивались телеги со штатскими, отдельные пешие ходоки… Потом весь зримый кусок улицы занимала на какое-то время тяга орудия, причем подседельные лошади продвигались как раз со стороны дома… А почти догоняя лафет – уже чеканила невеселый шаг пехота. Как это отличалось от счастливого декабрьского вступления в город!

Меня охватило странное ощущение, будто бы рассказ был воспоминаниями молодости самого Филидора, а не его отца. Я не ожидал от этого старого насмешника – затуманенного печалью взгляда, проникновенных мягких интонаций…

– Трагическое шествие, пронзительные сцены… Сколь долго это длилось? Paul не мог бы сказать наверное: у Ани начиналась агония. Кажется, красные уже вошли в город, когда ее страдания, наконец, прекратились. Странно подумать, как легко этот недуг лечится в наши дни – и сколько горя сеял в ту пору. Как и многие чахоточные, Аня до последнего часа казалась почти цветущей на вид, с этим прелестным румянцем на щеках, который только взгляд эскулапа отличит от проявления здоровья. В гроб ее положили с распущенными волосами – она так билась в последних муках, что их попросту не удалось расчесать. Тело было предано земле. И, воротившись в опустевший дом, Paul неожиданно осознал две вещи. Руки его были теперь развязаны. Он находился внутри вражеского стана.

Я молчал, пытаясь справиться с волнением, какое охватывает душу всякий раз, когда прошлое подступает так близко.

– Еще бокал? – чуть улыбнулся Филидор, словно бы возвращаясь в спокойный 1990-й год.

– Нет, благодарю. – Я неожиданно понял, что, как ни жаль расставаться с только-только начатой тетрадью, а пора откланиваться. Судя по размерам Филидорова жилища, мое присутствие в этой гостиной помешает его отдыху. – Я уже, пожалуй…

– Можете воротиться к своему «подарку» в одиннадцатом часу пополудни. – Глаза Филидора лукаво блеснули. – Ах, ну да. Завтра, если мне не изменяет память, у вас иное дело. Приходите в пятницу.