Читать книгу Безоар - Елена Чудинова - Страница 2

Я приближался к месту моего назначения. Слова из любимой с детства повести прозвучали словно сами собой, передав мои чувства куда лучше, чем сумел бы я сам. Остается лишь добавить, что я приближался к месту моего назначения далеко за полночь.

Огни моего автомобиля освещали просёлочную дорогу, пролегавшую меж пшеничных полей. Июльская ночь отнюдь не была тихой и безлюдной: то ближе, то дальше виднелись фонари работающих жаток. Я, хоть и городской житель, но конечно же знал, в чем дело. Технику пахотную хуторяне предпочитают иметь свою, машины же для сбора урожая, необходимые лишь на неделю, выгоднее арендовать. Аренда считается посуточно, семьи, как правило немаленькие, в страду трудятся и днем, и ночью.

Один из стрекочущих гигантов приблизился почти к меже и пошел на разворот. Я успел разглядеть высоко за его рулем девушку лет четырнадцати. Её полудетское личико казалось отменно важным и сосредоточенным. Белокурая толстенькая коса спадала на куртку из грубой нимской саржи1, ручки были обтянуты рабочими же перчатками. Ну разумеется: в эти годы отменное удовольствие – поменять ночь и день местами! Родители, конечно, посмеиваются, но они-то уже отнюдь не прочь поспать ночью.

Огромные звёзды, одиночество, в пикниковой корзинке – горячий шоколад и французская булка с домашней ветчиной. Мысли, такие тайные и смелые, что доверить их можно только полю и небу.

Прелестная картинка осталась далеко позади, но ее очарование длилось, а темнота милосердно скрывала мою глупо счастливую улыбку.

Поля постепенно уступали огородам, деревьям и первым городским строениям. Мензелинск… Место моего назначения и приложения моих трудов до конца августа.

В такой час я въезжал в уездный город потому, что не позволил себе соблазниться лишней ночью на постоялом дворе. Я положительно спешил сворачивать горы, и на то имелась сугубая причина.

…Ветер (ещё не с Ладоги, не холодный) гнал по Дворцовой площади вырванный из чьих-то рук номер газеты. Непривычная шпага, как мне казалось, висела как-то неловко, и я ругательски ругал себя, что слишком редко облачался до этого в мундир. Нужды нет – накануне оный был отпарен, разутюжен, подворотнички хрустели крахмалом, обувь сверкала так, что праздные, не ведающие о моем волнении прохожие могли бы смотреться в нее, как в зеркала, а всё – не то. Привычки нет. Ибо наша братия – отменные разгильдяи.

Перемещаясь словно немного в пространстве снов, я каким-то образом всё же оказался в высоком светлом покое, обставленном в готическом стиле, среди поблескивающих сквозь цветные стекла книжных переплетов.

Каблуки мои громко щелкнули, словно сами по себе.

«Суходольский? Располагайся. А этот стул не рекомендую, он красивый, но такой неудобный. Лучше садись сюда».

Он вышел из-за огромного письменного стола, на котором лежал открытый бювар, сел напротив меня, доброжелательно улыбаясь этой несказанной улыбкой, которую я видел много раз, но никогда – вблизи. Его лицо казалось таким знакомым – и вместе с тем непривычным. Я приметил тонкий шрам, пересекающий бровь, чуть-чуть нарушающий ее безупречную форму. Как ни странно, это делало его более… непросто подобрать слова, нет, не возьмусь.

Мундир на нем был в этот день семеновский, и вот уж на ком сидел как влитой.

«Итак, ты завершил третий курс исторического факультета. Впереди предпоследний, больше написание работы, нежели лекционные занятия. И темой соискания ты выбрал дружину Чёрного Орла. Стало быть, тебе интересна Гражданская война?»

«Да, Ваше Императорское Величество».

«Не удивляйся. По моей просьбе мне всегда рассказывают о новых исследователях этой войны. Я имею тут сугубый интерес. Но почему Чёрный Орёл, Суходольский? Вить это не решающий эпизод войны, ход задолго переломился…»

«Ваше… – Поймав опережающий длинноты жест, я позволил себе меньшую формальность. – Государь… О Ливенцах либо Талабцах в ходе судьбоносного похода написано огромное количество трудов. Если исследовано не всё, то, мне думается, почти всё. Это правильно, кто возразит. Но ведь даже в самых скромных местных эпизодах мы также можем встретить достойнейшие потомков страницы. Мы, к примеру, не знаем ещё, кто и почему дал боевым действиям это прозванье – Чёрный Орёл? Мы не знаем…»

Я оборвал себя, опасаясь разразиться чрезмерной тирадой.

«Достойно».

Он поднялся. Я, конечно, тоже вскочил на ноги.

Он внимательно смотрел в мое лицо. Вероятно, это длилось считанные мгновения, но мне они после казались очень долгими. Меня пронизывали противоречивые ощущения. Я видел в нем обычного человека, немногим старше меня, меньше, чем десятью годами. Я понимал, что у него есть любимые занятия и слабости, известные его близким, тем, для кого близок и он, кто знает, к примеру, откуда этот крошечный шрамик через бровь, кушает ли он чай с сахаром или со сливками, кому он рассказывает о своей невесте, на наличие коей стали последнее время намекать вездесущие журналисты. Но вместе с тем я ощущал нечто, захватывающее дыхание, словно коснувшиеся его чела священные капли оборотились окутавшим его незримым облаком, прикосновение к которому охватывало трепетом душу.

«О том не упоминается, дабы не возбудить интереса в тех, кто ищет покровительства и выгод. Но повторю: я по мере возможности интересуюсь каждым молодым ученым, выбирающим своим объектом Гражданскую войну. Это важно для нас нынешних, это будет важно для тех, кому мы оставим нашу страну. Этого не должно повториться на русской земле, не должно повториться никогда. Поэтому я даю тебе мое отеческое благословение на твои труды».

Он размашисто перекрестил меня.

«Дела не ждут, ни меня, ни тебя. Ступай с Богом. И я буду доволен твоей скромностью».

Аудиенция длилась не более десяти минут. Но я не удивился бы, вопреки мнению собственных часов, если бы вокруг дворца уже опустился вечер. Но день сиял по-прежнему, даже северо-западный ветер не успел уняться.

Я чуть растерянно промедлил прежде, чем спуститься по ступеням.

«Студент при таком параде… Необычно и нетипично!»

Подскочивший ко мне господин в клетчатом пиджаке и брюках гольф несомненно походил на репортера, из тех, что отираются тут круглосуточно. Эти обыкновенно не из серьезных изданий, так, неофициальные светские хроники, сплетни.

«А уж не высочайшей ли аудиенции вы удостоились, а, молодой человек? Преуспели в научных достижениях?»

Тон его был довольно боек.

«Едва ли у Его Императорского Величества имеется время для особых бесед с рядовыми студентами, – усмехнулся я. – И едва ли вашим читателям любопытен заурядный поход в канцелярию с прошением от факультета».

«Прошение от факультета в высочайшую канцелярию? – продолжал надеяться репортер. – Недовольство университетским начальством? Невозможность найти справедливость в стенах ректората?»

«По поводу разрешения относительно праздничных вымпелов», – буркнул я, и с удовольствием увидел, что непрошенный собеседник наконец-то сник. И вовремя, так как я еще не успел придумать, что же это за такие вымпелы.

Отделавшись от репортера, я направился к Арке Генерального штаба. Ноги несли меня сами, словно на сапогах выросли крылышки античного персонажа.

Невелика заслуга, проявить эту самую скромность, даже и столь быстро. Отшибить газетного надоеду, не похваляться перед другими буршами, избравшими менее интересную Государю тему работы! Вот уж пустяк… Чего мне в самом деле мечталось – незамедлительно за него отдать жизнь. Но, тут мои мысли сделались горделивы, отдать жизнь за Государя, если, к примеру, надеешься, что он об этом узнает, запомнит твое имя, это ведь может всякий! А я бы хотел иначе, совсем иначе! Я бы хотел умереть за Государя так, чтобы он вовсе о том не узнал! Это было бы настоящим восторгом, это достойная мечта…

Но, коль скоро сообразной моим мечтаниям возможности покуда не предоставлялось, мне оставалось одно: поспешить со сборами. И не тратить лишнего времени на дорожные ночлеги, а поскорее достичь места моего назначения. И приступить к работе.

…Итак: одиночные хутора сменились первыми городскими домами, на глазах выстраивающимися за стеклами в стройные, белеющие в темноте ряды.

Мензелинск.