Читать книгу Дитя Господне - - Страница 13

Мишель потер заспанные глаза. Посмотрел на часы. Облегченно вздохнул. Потом вспомнил, что в воскресенье не работает, от чего ему вдруг еще больше полегчало. Снова лег, с головой накрылся пледом и принял решение поспать еще часок. Или два. Может, вообще три…

Поспать не вышло. Как раз в тот чудесный миг, когда Мишель начал проваливаться в сон, зазвонил телефон. Звонил он громко и настойчиво, поэтому Мишелю пришлось сесть и дотянуться до него. Он собирался сбросить раздражающий звонок, но этого не сделал. Собрался с силами, привел себя в чувство и ответил как можно более приличным тоном:

– Да, Мадлен?

На том конце провода звенела тишина. Мишель вздохнул. Повторил:

– Мадлен, я слушаю.

Она молчала. Он точно знал, что звонит именно она. И точно знал, что сейчас она держит телефон в правой руке и прижимает его к уху, слушая его голос. Она всегда так делала, когда случалось что-то не очень хорошее.

Он прислушался. Напрягся:

– Дорогая моя, ты там в порядке?

Она шумно и сбивчиво дышала. Молчала.

– Мадлен, ты цела? Тебе нужна помощь?

Еще несколько секунд она продолжала просто дышать в трубку. Потом прошептала, выдохнув:

– Я тебя люблю, Мишель.

Мишель опешил. Выбрался из-под одеяла и судорожно принялся одеваться и приводить себя в порядок. Переспросил, будто не до конца понимая сказанное:

– Что, прости?

– Люблю тебя, говорю, – повторила она чуть громче прежнего.

– Мадлен, – взволнованно попросил Мишель, поправляя волосы перед зеркалом, – скажи мне, где ты сейчас, я приеду.

– Не надо, – прошептала она дрожащим голосом, – не надо, Мишель. Все хорошо, все в порядке… Я тебя разбудила? Прости меня.

– Мадлен, – вспылил Мишель, – ты можешь объяснить мне, что происходит? Звонишь ни свет ни заря, плачешь, признаешься в любви! Тебя убивают там, что ли?

Ненадолго повисло молчание. Потом раздалось:

– Мама умерла, Мишель.

Мишель с трудом удержал телефон в руке. Мадлен продолжила:

– Мама умерла, а я так и не сказала ей, что я ее люблю. И я подумала: а вдруг и ты умрешь, а я тебе так и не скажу? Кто знает, Мишель, сколько тебе еще отведено… Мама ничем не болела, все у нее хорошо было…

У Мишеля внутри в этот момент что-то оборвалось. Он собрался с силами и спросил так строго, как только мог:

– Где ты сейчас, Мадлен?

– Я дома, – ответила она.

– Милая моя, я после развода за тобой не следил и знать не знаю, где ты сейчас живешь, – вздохнул он. – Напиши адрес. Я скоро буду.

Она ничего не ответила, молча соглашаясь со словами Мишеля. Звонок оборвался.

На минуту Мишель просто застыл. Мадам Шевалье была к нему строга и придирчива, но любила, кажется, больше родной матери. Осознавать, что ее больше нет, оказалось невыносимым. Он ее любил.

Он затянул галстук, накинул пиджак и вышел из квартиры, закурив сигарету. Медленно спустился вниз. Набрал номер Венсана, дождался ответа и попросил:

– Венсан, ради всего святого, прости меня за такую наглость и побудь сегодня с Мари.

До Мадлен Мишель добрался быстро и даже не успел окунуться в раздумья. Может, оно и к лучшему: скатись он сейчас в страдания и размышления, толку от него было бы мало. А Мадлен, судя по голосу, нуждалась именно в опоре, а не в двойных страданиях.

Она открыла ему сразу. Ждала, ясное дело, она его ждала.

Картина была комичная. Он стоял в дверях при параде: в костюме и с галстуком, не забыв даже часы на руку надеть. Она же была облачена в ночную рубашку, поверх которой была небрежно накинута кофта, прикрывающая обнаженные плечи. Он был причесан, аккуратен, строг. Она, напротив, стояла перед ним с распущенными волосами и покрасневшими глазами. Он сделал к ней шаг, второй, а потом крепко обнял. Она не шевельнулась.

– Не говори, – прошептала она, – что тебе жаль. Ничего не говори.

Он прижал ее к себе крепче. Тихо ответил:

– Я тоже тебя люблю, моя хорошая. Я тоже тебя люблю.

– Я знаю, – выдохнула она.

– Как ты? – спросил он, выпуская ее из объятий.

– Неплохо, – слабо улыбнулась она. – Не верю.

– Что случилось с мадам Шевалье?

– Авария, – выдавила Мадлен. – Отец сказал сегодня ночью. Представь себе, она еще три часа была в больнице, но он даже не сказал мне об этом. Я могла бы попрощаться.

– Поверить не могу, – тяжело вздохнул Мишель. – Я ее любил. Прекрасный человек.

– Да, – улыбнулась Мадлен, садясь на диван, – мама – восхитительная женщина. Матерью она была не лучшей, но что это меняет? Я не знаю, как буду жить без нее. Плохо представляю. Всегда за нее держалась, цеплялась, пыталась подражать…

– Прости, – покачал головой Мишель, – жалеть не умею. Поддерживаю тоже отвратительно. Знаю только, что ты справишься. Участь такая у детей – провожать родителей. Это больно. Мать моя жива, но ты мне поверь, я не хуже тебя знаю, что такое терять родителей. Не повторяй моих ошибок. Жить, милая моя, и только жить. Тебе чаю налить или кофе сделать?

Она горько усмехнулась:

– Вина налить, Мишель. Бокалы на полке.

Удивительно, но он даже не стал ей перечить. Молча наполнил один бокал, протянул его Мадлен и сел рядом.

– Я не хочу домой, – вздохнула Мадлен, делая глоток. – Толпа родни отца, которая каждый раз не теряла возможности обсудить маму, сам отец… Они ведь ее не любили, Мишель.

– Я понимаю, – кивнул он. – Я все прекрасно понимаю. Но ты должна.

Мадлен тяжело вздохнула.

– Я ненавижу этих людей, Мишель, я ненавижу этого человека, я ненавижу этот дом. Мне плохо от мысли о том, что похоронит ее этот ублюдок и его родня. Похоронят не там, где она просила, рядом со своей семьей, а в этом проклятом городе, там, где захочется ему. Мне больно, Мишель, от того, что он не прислушается к ней даже после ее смерти. Он сломал ей жизнь, он лишил ее всего, он портил ей жизнь все эти долгие годы… Мне так больно, Мишель, ты даже представить себе не можешь.

Она выпила еще вина. Потом посмотрела на Мишеля.

– Молодец.

– Чего?

– Молодец, – повторила она. – Завязал с алкоголем?

– Смешно, – покачал головой он. – Нет. Не пью утром. Дурной тон.

– Знаешь, Мишель, сидеть перед бывшим мужем в пижаме – гораздо более дурной тон, нежели сделать глоточек вина. У тебя опять болит сердце?

– Допустим. Тебе сейчас об этом думать не стоит. Налью еще?

– Нет, – отказалась она, – не надо. Не хочу напиться в хлам. Сердце беречь надо, Мишель. Тебе должно было хватить одного раза. А если, Боже упаси, с тобой что-то случится, а меня рядом не будет? В тот раз была рядом я. А в этот? Кто с тобой окажется? Твоя младшая сестра? А ты правда хочешь, чтобы она видела, как ты корчишься от боли и умираешь?

– Не надо, Мадлен.

– Нет, дорогой мой, надо. Тебе не понять, через какой ад я прошла, пока ждала рядом с тобой скорую, а потом несколько часов торчала в больнице, места себе не находя. И не понять, сколько я натерпелась, когда тебе нужно было восстанавливаться, а ты все норовил смыться на работу и заняться чем-нибудь полезным. И покурить. И чем-нибудь крепким это все запить.

– Я не могу без этого, – коротко отрезал Мишель. – Не могу. И ты бы не смогла.

Она засмеялась.

– Какой же ты глупый, Мишель! Правда? Не смогла бы? Милый мой, вчера я разглядывала куски расчлененного тела ребенка, час блевала в туалете после этого. Но я выстояла. Все сделала, как должна была. Пришла домой, легла спать, а утром меня разбудил звонок отца и новость о смерти матери. И все, что я себе сейчас позволяю – несчастный глоток вина. Глоток вина, Мишель! Я могу, я могу! И ты можешь! Ты просто глуп и слаб! Что ты пытаешься доказать этому миру? Что ты ему уже доказал? Что ты ему докажешь, когда в один день упадешь замертво? Я не хочу тебя терять! Я сказала, что люблю тебя, неужели моей любви недостаточно, чтобы жить хотя бы ради нее?

– А смысл-то от твоей любви, Мадлен? – горько усмехнулся он, отойдя к окну. – Что нам от этой любви? Я тебя люблю, ты – меня, но живем мы все равно не вместе, просыпаемся по утрам совершенно одни и прибегаем друг к другу только тогда, когда слишком плохо становится. Помнишь, о чем мы говорили тогда, в ресторане? Ты сказала, что я только спасал тебя, но не был рядом. Сейчас мы делаем все то же самое. Тебе плохо – я бегу к тебе. Мне плохо – ты приходишь ко мне. Но когда боль уходит, уходишь и ты. Мы спасаем друг друга, Мадлен, а потом бросаем, а потом снова спасаем. Что толку от такой любви, которая только калечит? Это ведь замкнутый круг получается. Мы расстаемся, нам плохо и больно, мы снова встречаемся, чтобы спасти друг друга от этого «плохо» и «больно», а потом снова расстаемся, а потом нам снова больно… Мадлен, это безумие. Я ведь не от сигарет и выпивки умираю. Это любовь наша чудотворная меня изнутри разъедает похуже любого спиртного.

Она оставила бокал, поднялась на ноги и медленно подошла к Мишелю. Заглянула ему в глаза и прошептала:

– Правда?

Он отвернулся.

– Чистейшая.

– А что нам мешает быть вместе? Что нам мешает, Мишель?

– Гордость.

– Что нам до этой гордости, а? Давай плюнем на все, давай все забудем, давай начнем сначала…

– Молчи, Мадлен. Придешь в себя и пожалеешь. Страшные вещи ведь говоришь.

Она замолчала. Посмотрела на него, а потом отвернулась, закрыла лицо руками и прошептала еле слышно:

– Безумие…

Он не выдержал. Повернулся к ней, обнял со спины и поцеловал в шею. Она замерла, шумно вздохнула, а потом расслабилась в его руках, не найдя в себе ни сил, ни желания ему противостоять. Он поцеловал ее раз, второй…

– Безумие, – прошептал он, – воистину, это безумие, милая моя, но к черту все это, и даже если я сойду с ума, если я умру, я хотя бы сделаю это с тобой.

Кофта соскользнула на пол, обнажая плечи и спину Мадлен. Мишель скользнул рукой по ее плечу, а потом вдруг отдернул ее. Отпустил Мадлен, собрался отойти, но не сделал этого. Она повернулась к нему лицом, окинула его взглядом, а потом аккуратно сняла с него пиджак. Положила его на спинку дивана и взялась за галстук. Расслабила его, развязала и бросила к пиджаку. Расстегнула несколько верхних пуговиц рубашки, а потом потянулась к Мишелю и без единого слова поцеловала его в губы. Замерла, застыла…

А потом отстранилась, обвила своими хрупкими руками его шею и разрыдалась, уткнувшись лицом ему в плечо.

Он осторожно обнял ее, нежно погладил по спине и позволил ей вытереть слезы об свою рубашку. Она прижалась к нему, всхлипывая, а он молча подхватил ее на руки и донес до кровати. Уложил ее, сделал шаг, но сдвинуться с места не смог. Она мертвой хваткой вцепилась в его руку и потянула к себе.

Он лег рядом. Она прижалась к нему, поцеловала в щеку и прошептала:

– Я хочу уснуть и никогда не просыпаться. Навечно остаться с тобой, в твоих руках… И чтобы все, что было, оказалось страшным кошмаром, а мой сон в твоих объятиях – единственной реальностью. Мама, прости меня, непутевую, прости… Господи, прости…