Читать книгу Дитя Господне - - Страница 7

– Мишель!

Мишель нехотя открыл глаза. Солнечные лучи неприятно ударили в лицо.

– Мишель! – снова позвал его по имени кто-то, аккуратно трогая за плечо.

Он решил сделать вид, что ничего не слышит. Хотелось спать.

– Мишель! – рявкнул кто-то у него над ухом и больно впился в плечо ногтями.

Мишель подскочил. Оглянулся. Замер.

На него сверху вниз смотрела Мадлен, кажется, напуганная и раздраженная одновременно. Она стояла, уперев руки в бока, и, очевидно, ждала каких-то объяснений.

– Что ты здесь делаешь? – хрипло поинтересовался Мишель, поправляя задравшиеся рукава рубашки. – Откуда ты взялась?

Мадлен всплеснула руками, явно не находя приличных слов. Лицо у нее было белое от злости. Ее трясло. Мишель не мог оторвать от нее взгляда.

Вдруг из ниоткуда появилась Мари, аккуратно села рядом с Мишелем, обняла его двумя руками за шею и тихо попросила:

– Mon chéri, ты ее очень разозлил. Просто извинись.

– За что? – удивился Мишель, все еще не понимая до конца, что происходит.

– Действительно, – воскликнула Мадлен, – действительно, мэтр Флоран! Мишель, у тебя есть хоть немного мозгов? Ты знаешь, что люди должны хотя бы иногда ими пользоваться? Ты понимаешь, что за тебя люди переживают? Ты выписался из больницы весь никакой, шатающийся и бледный, сказал, что завтра придешь на работу и обязательно будешь на связи, а потом исчез, черт возьми, на сутки! Не пришел на работу, не ответил ни на один звонок Венсана, а он, на минуточку, звонил тебе больше пятидесяти раз! Венсан на работе, у меня единственный выходной, и я, дура, трачу его на то, чтобы убедиться, что ты жив, еду сюда, нарушаю все свои правила и принципы, открывая дверь своим ключом, который по нелепой случайности забыла тебе отдать, а ты, мать твою, спишь! Спишь! Я рехнусь с тобой, Мишель, ты сводишь меня с ума. Поверить не могу…

Мишель посмотрел на нее, потер глаза и тихо, сдавленно сказал:

– Прости.

– И это – все, что ты мне скажешь?

– Угу, – бросил он и снова без сил лег на диван.

Мадлен, кажется, была готова убить его, но в присутствии Мари этого делать не стала. Посмотрела на Мишеля, покачала головой…

– Так плохо?

Он отмахнулся:

– Не плохо мне. Я просто спать хочу.

– Не плохо ему… Бред собачий. Ты ел когда последний раз?

– В больнице.

– Господи, – вздохнула она, – за что мне все это… Мари, – Мадлен резко сменила тон на доброжелательный, – пойдем на кухню, покажешь мне, что и где лежит.

– Хорошо, – кивнула Мари. – А Мишеля точно можно оставлять одного? Я все это время за ним приглядывала, переживала, он так долго и плохо спал…

– Можно, – успокоила ее Мадлен. – С ним все прекрасно будет. Иди на кухню, я сейчас подойду.

Мари послушно удалилась. Мадлен осталась наедине с Мишелем.

– Спишь?

Мишель не ответил. Она заметила, что он не спит, но ничего не сказала. Взяла плед, аккуратно укрыла им Мишеля, потрепала его по волосам и съязвила напоследок:

– Спи, дорогой, спи. И зачем я только это говорю, ты же все равно меня не слышишь…

Она вышла из комнаты, прикрыла дверь и зашла в кухню. С большим удивлением она заметила, что и там ничего не поменялось: все лежало на своих законных местах. Ее это и порадовало, и позабавило, и огорчило одновременно, но она промолчала и занялась готовкой.

Мари спросила между делом:

– Почему тебя так долго не было?

На секунду Мадлен растерялась. Потом спохватилась и сказала:

– Работы много было. Ты же знаешь, что у меня работа еще сложнее, чем у Мишеля и Венсана.

– Ты ее любишь? – со всей своей детской простотой поинтересовалась Мари.

Мадлен пожала плечами:

– Не знаю. Хороший вопрос.

Мари вздохнула:

– Мишель говорит, что у него очень сложная работа, но он очень сильно ее любит. Кем он работает, кстати? Я снова забыла, глупая…

Мадлен положила руку ей на плечо. Она слишком часто называла себя глупой.

– Не глупая ты. Адвокатом. Он людей защищает.

– Как полицейские? – уточнила она.

– Почти, но не совсем.

– Я в фильме видела, что полицейских убивают. Мишеля на работе никто не убьет?

Мадлен поперхнулась.

– Мари, что за фильмы ты смотришь? Нет, Мишеля никто не убьет. Об этом тебе точно переживать не стоит.

– Что с ним такое на работе делают, что он возвращается и ему так плохо?

– Мари, – засмеялась Мадлен, обнимая ее, – я скучала. Знаешь, работа – штука тяжелая. У нас с Мишелем такая работа, где мы должны очень много думать. А это, знаешь ли, утомляет. Думать, считать, предполагать, искать… Короче, Мари, никогда не становись юристом. Не повторяй моих ошибок.

– Хорошо, – кивнула Мари. – Хорошо.

По дому поплыл запах свежей еды. Мадлен улыбнулась. Повернулась к Мари и спросила:

– Вкусно пахнет?

– Очень, – кивнула Мари. – Ты вкусно готовишь. Обожаю твою еду.

– Я тоже ее люблю, – вздохнула Мадлен, – ты даже не представляешь, как сильно… Но я так редко готовлю из-за работы, что иногда даже забываю, как хорошо я это делаю.

– А Мишель вообще не готовит. Он даже не ест. Только спит и работает.

– Правда?

– Да. Знаешь, его вообще дома почти не бывает. Он возвращается ночью, ложится на диван или, если получится, в кровать, даже не переодевается, засыпает и встает рано утром, пьет кофе, собирается позавтракать, но никогда не успевает, а потом снова уходит. Я по нему скучаю, Мадлен…

Мадлен покачала головой. С легкой грустью посмотрела на девочку и спросила, продолжая помешивать еду на плите:

– Ты его любишь?

Мари засмеялась.

– Да. Как же я могу его не любить? Он ведь мой брат.

– Я тоже, – прошептала Мадлен, снимая кастрюлю с плиты. – Я тоже его люблю. Ты только не говори ему, это… Секрет, ладно? Между нами, девочками.

Мари загадочно улыбнулась.

– Я знаю. Люди заботятся о тех, кого любят.

– Ты ему не скажешь?

– Нет.

– Пообещай.

– Обещаю.

– Спасибо, Мари.

– Мадлен, можно спросить?

– Конечно, солнышко.

– Почему это – секрет? Что плохого в том, что ты его любишь? Мишель говорит, что любовь – это благословение. Разве любить – это не хорошо? И что такое благословение, кстати? Красивое слово.

Мадлен задумалась, даже не расслышав последний вопрос. Вздохнула:

– Не знаю, Мари. Не знаю. У взрослых людей часто бывают проблемы, которые они сами себе придумали и решили, что ничего не могут с ними поделать.

Мари развела руками:

– Странные вы, взрослые… Все так просто – подойди, обними, скажи, что любишь…

Мадлен кивнула, продолжая возиться с едой:

– Да, Мари. Знаешь, чем старше мы становимся, тем меньше начинаем говорить. Когда я была маленькой, я рассказывала маме обо всем на свете, бесконечно признавалась в любви… А потом я выросла. И маме ничего не рассказывала больше. Знаешь, я так давно не говорила ей, что ее люблю. Я вообще людям давно не говорила, что их люблю. Если люблю вообще.

Мари развела руками:

– Скажи Мишелю. Тебе станет лучше. И ему тоже. Может, болеть перестанет.

Мадлен замолчала. Отвернулась, тяжело вздохнула и выдавила:

– Обязательно, Мари.

Потом повернулась. Улыбнулась. Разложила еду по тарелкам, продолжая так же слегка улыбаться, усадила Мари за стол, а сама взяла тарелку и отправилась в другую комнату. Поставила ее на журнальный столик, опустилась на край дивана и осторожно потрогала Мишеля за плечо:

– Просыпайся.

Он нехотя открыл глаза, посмотрел на нее с минуту молча, а потом сел, держась за голову и продолжая рассматривать. Она не выдержала первой. Спросила с тревогой:

– Тебе лучше?

Он пожал плечами:

– Да мне плохо и не было.

– Мишель, – уже почти взмолилась Мадлен, – не будь дураком.

Он улыбнулся. Ничего не ответил. Мадлен прикоснулась ладонью к его лбу и тут же отдернула ее, словно ошпарившись. Выругалась.

– Я остаюсь.

– Что? – не понял Мишель.

– Я остаюсь, – повторила она. – Попрошу отгул.

– Не надо, – вдруг воспротивился Мишель. – С твоей-то должностью…

– Мишель, – вздохнула Мадлен, – давай я лучше возьму отгул по причине твоей болезни, а не твоих похорон?

Он помотал головой:

– Проблем не оберешься, Мадлен. Умоляю, выброси эту бредовую идею из своей умной головы. Со мной ничего не случится. Люди от температуры уже сто лет не умирают.

– А от травм головы и артерий – умирают, да еще как.

– А ты боишься, что я умру?

– Мишель, не начинай.

– Как скажешь, дорогая.

– Мишель.

– Хорошо.

– Поешь. Организму нужны силы.

– Мадлен, я спрошу?

– Спрашивай.

– Ты всегда так быстро и легко меняешь свое мнение?

– Не понимаю, о чем ты.

Мишель развел руками. Слабо улыбнулся, словно давалась ему эта улыбка с огромным трудом, а потом процитировал:

– «Ты, Мишель, самая большая ошибка в моей жизни. Не знаю, что я в тебе нашла, за что полюбила, но я ошиблась, и сейчас я ошибку исправляю, я ухожу, я жалею, так жалею, что ты появился в моей жизни…»

Мадлен сжала губы в тонкую линию и отвернулась. Процедила, старательно копируя интонацию Мишеля:

– «Ты – пустое место для меня, и даже если я встречу тебя на улице, я молча пройду мимо.»

– «Ты мне отвратителен, я не хочу иметь с тобой ничего общего…»

Она резко встала, отошла к окну и судорожно втянула свежий воздух. Скрестила руки на груди, повернулась к Мишелю и попросила:

– Мишель, замолчи. Все в прошлом. Ты тоже наговорил мне немало гадостей.

Он не ответил. Взял сигарету, подошел к тому же окну и закурил. Мадлен ахнула:

– Ты снова куришь?

Он угрюмо кивнул:

– Год как.

Мадлен раздраженно напомнила:

– Тебе нельзя, Мишель. Второго инфаркта захотелось? Проблем тебе мало?

Он затянулся. Выдохнул дым, отвернувшись в другую сторону от Мадлен. Ответил:

– Молния два раза в одно место не бьет.

Мадлен закрыла лицо руками и обессиленно вздохнула.

– Мишель, ради Бога… Нет, до Бога тебе дела нет. Ради Мари. Брось это дерьмо ради Мари.

Мишель усмехнулся:

– Секрет открыть?

– Ну.

– До Бога мне дело есть. Если быть точнее – я имею определенный ряд вопросов к нему, на которые он все никак не снизойдет мне ответить. И я испытываю к нему теплые, нежные чувства, но он, кажется, обо мне иного мнения.

Мадлен покачала головой:

– Бог любит всех своих детей.

– Хороших, – поправил с горькой усмешкой Мишель. – А я…

– Не надо. Нет твоей вины в том, что сотворили твои родители.

– Вина… Да чтоб ее, вину эту, не в ней ведь дело… Пока я знаю, какого порока я дитя, я жить спокойно не могу.

– Кровь не определяет судьбу. Важно не то, кем ты родился, а то, кем ты стал.

– Философствуешь. Мне нравится. А кем я стал, Мадлен?

– Да кто ж тебя знает…

Они замолчали. За окном с шумом пронеслись несколько машин. Потом снова наступила тишина.