Читать книгу Фракталы языка - - Страница 6

Язык – это ментальная конструкция, связующая нить между человеком и окружающим миром. С точки зрения мифа, называя вещи, мы их заклинаем, обезвреживаем. Там, где нет слов, есть клубящаяся тьма [16] . Когда-то мир человека был таков: вода вверху, вода внизу, а посередине остров – Земля. Поэтому небо во всех древних языках обозначено тем же словом, что и воды. Небо и земля были двумя могучими силами, вызывающими трепет.

Чем руководствовались наши предки, давая назания вещам? Как и мы сегодня, они определяли их через другие, уже известные, то есть сравнивали. Так, листву деревьев можно сравнить с шкурой животных, их сучья – с конечностями человека. Для кочевника небо над головой натянуто, как полог шатра. Ближе всего к метафорическому мышлению древнего человека стоят народные загадки, заговоры, и в целом поэзия. Но что из огромного пестрого мира, окружающего человека, получило название в первую очередь? Лес или дерево? Дерево или съедобный плод на нем?

Известно, что левши воспринимают мир цельно, выделяя в нем отдельными пятнами важные для себя объекты. Анализ, классификация им не свойственна. Кажется, наши предки давали названия вещам, рассуждая как левши: на этом объекте вкусные плоды – назовем их pеl*. Отсюда apple и яблоко, и лишь потом – греческое pel как обозначение дерева и леса в целом. Отсюда и понятие «круглости» – boll (мяч, шар). Тюркское название яблока, алма, связано с эвенкийским лу (дерево) и лумь (лес, то есть множество деревьев). С другой стороны, все, что не так важно, носило общие наименования. Деревья и звери покрыты сверху мехом или листьями – так почему бы их не объединить в одну группу?

Земля для древних обитателей – это не то, что имеем в виду мы, а конкретная территория, на которой обитало племя, вместе с реками, лесами, зверями, птицами и людьми. Поэтому в финно-угорских языках ма – земля, мо – дерево, марла – человек, мариец.

В лексике языков Евразии мы обнаружили структуры, в которых корни слов, близких по смыслу, отличаются лишь одной или двумя фонемами, причем в соседних звеньях такие отличия минимальны:

Пэдуре – кодру – чодыр (лес на молдавском и саамском языках);

Марь – pura – бор – корь (лес на марийском, санскрите, русском, эрзя)

Piro (огонь, греч.) – fire (огонь, анг.) – фулжер (молния, молд.) – волыгдо (сверкающий, мар.).

Лемн (дерево, дервесина, молд.) – липа – лу (дерево, айн.) – лумь (гора, поросшая лесом, эвенк.).

Мар (земля, эрзя) – моран (гора, эвенк.) – марь (лес, мар.) – mora (гора, испан.).

Тара (звезда, санскр.) – тол (огонь, эрзя) – сал (огонь, мар.) – сары (светлый, желтый, тюрк.)

Таких примеров множество. Возникает вопрос: если это закономерная мутация, то в какую сторону она направлена? Если проявление некой глубинной симметрии языка, то в чем ее причина? Фрактал – самая естественная форма организации естественных систем. Река повторяет себя в каждом притоке и ручейке, дерево повторяет себя в каждой ветке, гора повторяет себя в каждом уступе. На уровне языка можно видеть, как слова одного корня тяготеют друг к другу, образуя структуры с повторяющимся смыслом: земля, вода, дерево, человек. Ассоциативное мышление древних заставляло их ставить знак равенства между частью – и целым. Так, в родстве находятся морда – и мурт (человек, удмуртский язык), парень – и пря (голова, марийский язык). Говорит ли это о единстве всех языков Евразии или о том, что наше мышление устроено одинаково, поэтому ассоциативные цепочки снова и снова воспроизводятся? Мы не можем дать точного ответа на этот вопрос.

Как человек реализует свою силу? С помощью рук. Поэтому в родстве оказываются слова, обозначающие небо, небесные светила, землю и ее горы, силу, господство и руку человека. Жизнь – это движение. А значит, живы в представлении древних река, море, ветер, дождь. Дать имена этим вещам – отделить их от первоосновы, от матери-земли, матери-воды. Следующая ступень фрагментации – различение ветра – и бога ветра, солнца – и бога солнца. Когда-то светила были глазами бездны, небесного океана. Реки были руками матери-земли, горы – ее грудями. Как человек теряет чувство целостности своего Я в бесконечных дроблениях, на которые указывает ему психология (эмоции, мысли, подсознание и пр.), так и мир теряет в глазах смотрящего свою целостность, распадаясь на элементы рельефа. Высвечивая маленькую часть, язык затемняет видение целого, и мы уже не ощущаем, как в детстве, теплый бок матери-природы.

Давая имена вещам – рисуем, набрасывая мазки, наиболее, с нашей точки зрения, важные для передачи смысла. Словарь начинался с простейших слов: небо, земля, вода, огонь. Понять, почему вещи называются так, а не иначе – значит разгадать ход мысли наших предков. Например, зима у нас ассоциируется с холодом. Но в греческом языке heimon (зима) – это непогода, буря. Точно так же в санскрите hima означает сезон дождей, samir – ветер, бурю, воздух, в абазинском языке адзень (зима) происходит от адзь (вода). Значит, климат родины наших предков не был холодным.

Значение переносится с целого на часть или наоборот? Гора – и лес на горе во многих языках обозначались одним словом: это пример мышления синтетического, не расчленяющего явления. Вода порождает жизнь, женщина порождает жизнь, поэтому вода и женщина тоже обозначаются родственными словами: вода – вата (женщина, мар.) – фата (девушка, молд.).

Базовые слова языка являются примерами самых первых ассоциаций. Огонь назван именно огнем, или fire (анг.), или foc (молд.) не произвольно, а в силу ассоциации. Если бы нам пришлось объяснить, что такое огонь, инопланетянину, мы могли бы сказать «это то, что светится», или «то, что пожирает», или «оно колышется в воздухе и причиняет боль». Это наше объяснение и стало бы названием огня в новом языке. Возьмем, например, слово «голова». В некоторых языках это означает верхушка тела. В других – то, чем смотрят. Или, может, то, чем едят, чем издают звуки. А может, это часть тела, покрытая волосами. Какой признак был выбран в качестве определяющего? В этом месте и проходит одна из развилок на пути языков.

Мы исходим из предположения, что древние не склонны были изобретать новые слова, но использовали старые, добавляя к ним детерминативы разного рода. Ведь именно так поступаем мы, когда нужно подобрать название для нового понятия: обращаемся к греческой или латинской лексике. Поэтому слова любого языка представляют собой некую «квантовую запутанность», так что стоит потянуть за одну ниточку – и все оказывается связанным со всем. Большинство наших слов составлено из нескольких корней.

Река – самое живое из явлений природы. Неудивительно, что реки обожествляли. А что такое река? Это не только бегущая вода, но и берега ее. Небеса тоже содержат воды, иначе откуда бы взялся дождь? Например, в индийских мифах говорится о небесной реке – Ганге. Но небеса – это еще и свет. Поэтому обобщенное понятие вода-земля-небо-свет могло выражаться с помощью одного корня:

море, муя (вода, якут.) – moro (гора, испан.), моран (гора, саам.) – муррь (лес, эвенк.) – morning (утро, анг.), марево, молния, Марс;

ламо (море, эвенк.), лея (река, карел.), лиман – лумь (гора и лес на горе, эвенк.) – луминэ (свет, молд.), луч, Лучафэр (Венера, молд.);

vara (поток, санскр.) – варрь (лес, саам.), бор – forest (лес, анг.) – foros (свет, греч.).

Далее по принципу фрактала от каждого из дериватов начинают ветвиться свои собственные производные: от слов с значением лес – слова для обозначения дерева, ветки, зверя, травы. Например, от бор в значении лес (он же pel в греческом, pura в санскрите) – бурьян, былинка, плоп (тополь, молд.), платан, flora (растительность, греч.), палка, бревно, боров, барсук, барс, бирюк (волк), bear (медведь), и т.д.

Обязательно от каждого форманта образуется слово с значением «человек»: от марь (лес) – мурт (человек, мар.), mar (мужчина, арм.). От названия «человек» – слова, обозначающие его конечности: бармак, пурнак, перст (палец соответственно в башкирском, эрзя, древнерусском). От названий рук, пальцев – числительные: бир (один, тюрк.), первый, first (первый, анг.).

От корня лумь (лес) – ломань (человек, эрзя), лу (человек, шумер.), лоб, лапа, лабпь (рука, саам.), limb (конечность, выступ, анг.), ло (чилительное десять, эрзя).

Верхние и нижние конечности человека часто носят общее наименование. Может быть, как отголосок тех времен, когда руки и ноги играли одинаково важную роль для выживания. На это указывает русская пара ноги – ногти. Голова тоже, видимо, относилась к конечностям, потому что в греческом kara означает голова при родственном heiro (рука).

С понятием руки этимологически связываются направления (право, лево, вперед).

От числительных с значением единица происходят единицы старших разрядов, а также собирательные существительные, такие, как стог, стая, отряд, полк, группа, толпа, дума, орда. Например, родственны хунта – hund (стая собак, нем.) – centum (сто, лат.). Действительно, единица диктует единство, единение.

От существительных с значением гора, вершина, единица – слова для обозначения головы, главы (правителя), господина. Отсюда можно понять происхождение множества титулов вроде sir, gerr, chief, пан, дон, лорд, барин, барон, граф, князь. Иногда такого рода слова отсылают к понятию «свет», «светило» (мы ведь говорим «ваша светлость»). Интересно, что многие имена исторических правителей на деле оказываются эпитетами вроде вышеназванных.

Далее, от слов с значением «рука» происходят неизбежно глаголы разного рода, в том числе и глагол «убить». Связь корней тут простая: убить значит прикончить, а рука – это и есть конечность. Так, связаны кол (рука, тюрк.) – и английское kill (убить), кедь (рука, саам.) – и тюркское катил (убийца).

Тот факт, что в русском языке для любого из назывных выше слов найдется, по меньшей мере, два-три синонима, говорит об огромной древности нашего языка и его синтетичности: как великая река, он вобрал в себя множество наречий-ручейков.

С другой стороны, не может не изумлять тот факт, что любой из корней-формантов широко представлен в языках Евразии. Так, этимологически близки русскому пламя греческое piro (огонь), ненецкое пал (костер), саамское пулле (гореть), молдавское флакэрэ (пламя), английское fire (огонь), латинское flamma (огонь).

Примеры изоглосс

Мы исходим из предположения, что первоначальные звуки речи были неотчетливы (диффузны) и могли плавно перетекать друг в друга без утраты смысла морфемы. Лишь позже различные варианты произношения закрепились как норма. Так, легко происходил дрейф звуков в группах губных, зубных согласных, причем этот процесс мог идти в обоих направлениях. Вероятно, в ряду губных и зубных были звуки промежуточной звонкости, которые позже закрепились на письме в виде сочетаний mb, mp, pf. Изотропные мутации можно объяснить общей толерантностью говорящих к уровню звучности. Попробуйте произнести слово «вода» шепотом: оно прозвучит примерно как английское water. При переходе от глухих к звонким согласным меняется регистр звучания, но не значение слова. Щелевые при этом оказываются слабой формой смычных. Разные речевые ситуации требовали разных регистров звучности: например, лесным племенам охотников приходилось чаще говорить тихо, поэтому в финно-угорских языках закрепились глухие пары согласных. Среди племен кочевников-скотоводов, наоборот, закрепились преимущественно звонкие пары согласных.

Вероятно, некогда звуки одного места образования служили омофонной серией, в которой звуки были местым вариантом произношения. Лишь позже каждый такой вариант закрепился отдельным словом внутри различных языков. Далее мы приведем пары близких по звучанию и значению слов, которые можно интерпретировать либо как результат мутации, либо как результат симметрии языка, его фрактальности, или же как удивительное совпадение.