Читать книгу Ткачи душ - - Страница 1

Дуньхуан дышал пылью и вечностью. Этот город, последний оплот Поднебесной на краю безбрежной пустыни Такла-Макан, был подобен камню, брошенному в песочные часы мира. Сквозь его Нефритовые врата утекали на запад караваны шёлка, нефрита и специй, а с запада вливались диковинные люди с кожей цвета меди и глазами всех оттенков неба, принося с собой стекло, благовония и чужих богов. Воздух здесь был густым от скрипа арб, ржания лошадей, гортанных выкриков на десятках языков и тонкого, едва уловимого аромата цветущих персиков, упрямо цеплявшихся за жизнь в глинобитных дворах.

Для Мэй Лин этот город пах иначе. Для неё он пах солнцем, нагревшим камень сторожевой башни, запахом конского пота и кожи от доспехов Чэня, и, самое главное, – чистым, прохладным ароматом шёлковых нитей, что струились сквозь её пальцы с самого детства.

Её мир был заключён в прямоугольной раме ткацкого стана. Массивный, вырезанный из тёмного, отполированного до блеска дерева, он достался ей от матери, а той – от её матери. Он был сердцем их маленького дома, и его ритмичный стук – клак-так, клак-так – был биением этого сердца. Мэй Лин знала его голос лучше собственного. Знала, как он отзывается на натяжение нитей основы, как ворчит, когда нить утка ложится неровно, и как поёт свою мерную песню под её умелыми руками.

Руки Мэй Лин не знали покоя. Они были её продолжением, её голосом, её душой. Пальцы, тонкие и сильные, с мозолями на подушечках от бесконечных нитей, порхали над станом, словно бабочки над цветочным лугом. Она не просто ткала – она рисовала шёлком. В её гобеленах оживали легенды: Нефритовый император взирал со своих небесных чертогов, драконы гнались за жемчужинами в облаках, а фениксы расправляли огненные крылья. Купцы из далёкой Согдианы и даже кудрявые, бородатые мужи из страны Ром, как они себя называли, платили немалые деньги за её работы. Но самое лучшее, самое драгоценное она хранила для себя.

И для Чэня.

Сейчас на её стане был натянут самый чистый, самый дорогой шёлк, какой только можно было найти в Дуньхуане. Белый, как первый снег на вершинах Тянь-Шаня, сияющий лунным светом даже в полумраке комнаты. Этот шёлк ждал своего часа больше года. Мэй Лин купила его, отдав почти всё, что заработала на продаже гобелена с изображением Богини Сиванму. Этот шёлк предназначался для его победного одеяния.

Чэнь был воином, капитаном небольшого отряда, охранявшего участок Великой Стены к северу от города. Он не был знатен, не был богат, но в его глазах отражалась вся твёрдость пустынных скал и вся глубина ночного неба. Когда он улыбался, в уголках его глаз собирались морщинки, и Мэй Лин казалось, что в целом мире нет ничего прекраснее.

Он должен был вернуться три дня назад. Их отряд ушёл в короткий рейд, выследить шайку кочевников-сюнну, что осмелели и начали грабить малые караваны у самого оазиса. «Это быстро, Лин, – говорил он ей на прощание, касаясь её щеки своей загрубевшей от рукояти меча ладонью. – Они как шакалы, стоит показать им кнут – и они разбегутся. А когда я вернусь, ты закончишь мой халат, и мы пойдём к твоим родителям просить благословения».

Он поцеловал её тогда, и его поцелуй был солёным от пота и пыли, но для неё он был слаще мёда.

Три дня прошли в тумане ожидания. Каждый стук в ворота заставлял её сердце подпрыгивать, каждый крик на улице казался голосом глашатая, объявляющего о возвращении героев. Она почти не спала, проводя часы у стана, перебирая лунно-белые нити и представляя узор, который будет их украшать: не драконов и не фениксов, а двух журавлей, летящих рядом, – символ долгой и счастливой совместной жизни.

На четвёртый день сердце перестало подпрыгивать. Оно сжалось в холодный, тяжёлый камень. А потом она услышала. Не крик глашатая, а медленный, тяжёлый топот копыт и тихий, скорбный гул толпы у ворот.

Она выбежала из дома, опрокинув корзину с веретёнами. Люди расступались перед ней, отводили глаза, на их лицах было сочувствие, смешанное со страхом. В центре толпы стоял один всадник. Не Чэнь. Это был юный Ли, самый молодой воин из его отряда. Его лицо было серым от пыли и усталости, левая рука висела на грязной тряпичной перевязи, а в правой он сжимал… меч.

Меч Чэня. Его рукоять из тёмного дерева, которую она знала наощупь, его простое, но надёжное лезвие, на котором сейчас темнели бурые пятна и зияла глубокая зазубрина у самого острия.

– Они ждали нас в ущелье, – прохрипел Ли, не в силах поднять на неё глаза. – Засада. Их было втрое больше. Мы бились… Капитан Чэнь… он велел мне уходить, прорываться к своим. Он прикрывал отход. Он… спас меня. Это всё, что я смог забрать.

Мир Мэй Лин раскололся. Звуки города утонули, цвета поблекли и смешались в единое серое пятно. Она не помнила, как взяла меч, как вернулась в дом. Она очнулась, сидя на полу посреди своей мастерской. В руке она всё ещё сжимала холодную сталь рукояти. В ушах стоял не стук её стана, а оглушительная, всепоглощающая тишина.

Горе было не океаном, в котором можно утонуть. Оно было пустыней. Бескрайней, выжженной, где не осталось ни единой слезинки, ни единой мысли, ни единого чувства, кроме иссушающей пустоты. Она не плакала. Она не кричала. Она просто сидела, пока солнце не прошло свой путь по небу и не кануло за дюны, оставив комнату в холодных синих сумерках.

Дни и ночи смешались. Родители приносили ей еду, но она не притрагивалась к ней. Подруги пытались говорить с ней, но она не слышала их. Мир живых стал для неё далёким, неразборчивым шёпотом за толстой стеной. Единственной реальностью был холод меча в её руке и пустота внутри.

А потом, на третью ночь, когда лунный свет залил мастерскую, её взгляд упал на ткацкий стан. На нём сияли девственно-чистые нити основы, предназначенные для его победного халата.

Победного.

Что-то внутри неё дрогнуло и сломалось. Сухая, выжженная пустыня её горя дала трещину, и из этой трещины хлынул обжигающий, солёный источник. Слёзы, которые она не могла пролить три дня, полились из её глаз бесконечным потоком. Она рыдала, сотрясаясь всем телом, обняв холодные, безмолвные стойки своего стана. Она плакала о нём, о себе, о нерождённых детях, о несбывшихся рассветах, которые они должны были встретить вместе.

И когда слёзы иссякли, оставив после себя лишь гулкую, ноющую боль, она поняла, что должна сделать.

Чэнь не вернётся. Его тело осталось в песках, истерзанное стервятниками и временем. У него не будет могилы, не будет достойного погребения. Но она могла дать ему последнее одеяние. Не победный халат. Погребальный саван.

Словно во сне, она поднялась. Её движения были медленными, ритуальными. Она зажгла масляную лампу, и её тусклый свет выхватил из мрака знакомые очертания комнаты. Она отложила меч и подошла к стану. Её пальцы, дрожа, коснулись шёлковых нитей. Они были прохладными и гладкими, как кожа призрака.

Она села на свою скамью. Взяла в руки челнок. Но вместо того, чтобы вложить в него обычную нить, она сделала то, чего не делала никогда. Она закрыла глаза и вызвала в памяти его образ.

Не воина. Не капитана. А просто Чэня.

Она вспомнила их первую встречу на празднике Фонарей. Он, неловкий и смущённый в парадном халате, случайно толкнул её, и её бумажный фонарик в виде карпа упал в арык. Он бросился в воду, не раздумывая, и достал его, промокший до нитки, но с такой виноватой и одновременно ослепительной улыбкой, что она влюбилась в него в тот же миг.

Она взяла белоснежную шёлковую прядь и провела ею по щеке, смачивая её слезами нового, тихого плача – плача воспоминаний. Она вложила эту нить в челнок.

Клак-так.

Челнок прошёл сквозь нити основы, оставив за собой первый, едва заметный след.

Она вспомнила, как он принёс ей из степи цветок горного эдельвейса. «Он такой же упрямый, как ты, – сказал он. – Растёт там, где ничто другое не может выжить». Она вплела в уток нить цвета слоновой кости, окрашенную отваром редких трав, и в её памяти ожил бархатистый холод лепестков на её ладони.

Клак-так.

Она вспомнила его смех – глубокий, грудной, заставлявший её смеяться в ответ, даже если шутка была совсем не смешной. Она выбрала нить, чуть тронутую золотом, сияющую, как солнечный луч.

Клак-так.

Она вспомнила тепло его руки, когда он впервые взял её ладонь в свою. Их пальцы переплелись, и это было так правильно, так естественно, словно они были созданы друг для друга. Она взяла нить, окрашенную шафраном в нежно-тёплый, телесный цвет.

Клак-так.

Она перестала замечать время. Лампа давно погасла, но её пальцы двигались безошибочно в серебристом свете луны. Мастерская наполнилась тихим, ритмичным стуком, похожим на биение огромного, умиротворённого сердца. Она не ткала узор – она ткала его жизнь. Их жизнь.

Каждый проход челнока был шагом по тропе их общей памяти. Вот нить цвета тёмной бирюзы – цвет ленты в её волосах в тот день, когда он впервые сказал, что любит её. Вот нить пепельно-серая – цвет дыма от их первого совместного очага, когда они прятались от дождя в заброшенной сторожке. Вот нить пронзительно-синяя – цвет неба в тот последний рассвет, когда она провожала его к воротам.

Она вплетала всё: шёпот признаний под звёздами, вкус лепёшек, которые она пекла для него, ощущение его губ на своих, его молчаливое понимание, когда ей было грустно, его гордость, когда он смотрел на её работы. Она отдавала ткани свою скорбь, свою нежность, свою ярость на судьбу, свою безграничную, всепоглощающую любовь. Она вкладывала в каждую нить частичку своей души, своего ци, своей жизненной силы.

Она не ела. Она не спала. Ткацкий стан стал для неё алтарём, а процесс ткачества – священным ритуалом, последним разговором с тем, кого она любила. Её тело иссохло, под глазами залегли тёмные тени, но её руки летали всё быстрее и быстрее, словно боясь не успеть, боясь, что хрупкие образы в её памяти растают прежде, чем она успеет закрепить их в шёлке.

Когда последний дюйм основы был покрыт тканью, в окно уже пробивался бледный, предрассветный свет. Руки Мэй Лин остановились. Стук оборвался, и тишина, что ворвалась в комнату, показалась ей оглушительной.

Она отрезала нить.

Полотно было готово. Она сняла его со стана, и её руки едва выдержали его вес. Шёлк был плотным, тяжёлым, словно сотканным не из нитей, а из лунного света и жидкого мрамора. На нём не было узоров – ни журавлей, ни драконов. Он был однородного, жемчужно-белого цвета, но этот цвет жил и дышал. Он переливался тысячами оттенков, которые нельзя было назвать. Прикоснувшись к нему щекой, Мэй Лин ощутила… тепло.

Не тепло ткани, согретой руками. А живое, глубокое тепло, словно под шёлком медленно и ровно билось спящее сердце.

Измождённая до предела, она рухнула на пол, завернувшись в своё творение. Саван обнял её, как когда-то обнимал он, и впервые за много дней она уснула. Она не видела, как в первых лучах восходящего солнца погребальное полотно, впитавшее в себя душу её любви, на мгновение вспыхнуло мягким, золотистым светом, а затем снова стало просто белым шёлком.

Просто шёлком. Но уже никогда – не просто тканью. Дар пробудился в скорби, и мир больше никогда не будет прежним.