Читать книгу Ткачи душ - - Страница 9

Прошло полгода. За это время в тихом самаркандском переулке, в доме купца Азада, вырос новый мир. Азад сдержал своё слово, и даже превзошёл его. Он вложил значительную часть своего состояния в их общее дело. Старый гостевой флигель его дома был полностью перестроен, превратившись в мастерскую, о которой Мэй Лин не смела и мечтать.

Центральное место в ней занимал ткацкий стан. Он был огромен, вдвое больше того, что остался в Дуньхуане, и сделан из тёмного, почти чёрного горного ореха, отполированного до зеркального блеска. Лучшие плотники Самарканда, следуя чертежам Мэй Лин и советам Азада, создали не просто инструмент, а произведение искусства. Рядом располагались столы для сортировки шёлка, стеллажи с мотками всех цветов радуги и отдельная, хорошо проветриваемая комната для красильных котлов, где под руководством Мэй Лин две нанятые согдийские девушки учились искусству извлечения цвета из корней марены, лепестков индиго и высушенных насекомых.

Фасад, выходящий на улицу, Азад превратил в элегантную, скромную лавку. Здесь не было кричащих вывесок или гор товара, вываленных на прилавки. Вход украшала лишь одна простая деревянная табличка с искусно вырезанными иероглифами Хань и согдийской вязью: «Дом Дивных Тканей». Внутри, на стенах, обитых тёмной тканью, висели лишь несколько образцов их работы, каждый подсвеченный так, чтобы показать всю глубину цвета и сложность узора. Это было место не для случайных прохожих, а для ценителей.

Их слава росла не быстро, но верно, передаваясь из уст в уста среди богатых и влиятельных жителей Самарканда. Азад был гениальным торговцем. Он понимал, что продавать их изделия нужно не как волшебство, а как высшую форму искусства, доступную лишь избранным. Он создал вокруг их работы ауру тайны и эксклюзивности.

Их первые творения были осторожными, но безупречными. Мэй Лин, направляемая мудростью Азада, сосредоточилась на созидательной, исцеляющей стороне своего дара. Она соткала для жены греческого архитектора, страдавшей от тоски по далёкой родине, шаль с вплетённым в неё воспоминанием о запахе солёного морского бриза и крике чаек (воспоминание, которое она взяла из рассказов самого грека, заплатившего за это немалые деньги). Женщина, получив шаль, плакала от счастья.

Она создала несколько небольших колыбельных одеял для детей богатых купцов, вплетая в них чувство материнской нежности и покоя, взятое из её собственных воспоминаний о матери. Беспокойные младенцы засыпали, едва их укрывали этой тканью.

Для старого индийского учёного, терявшего память, она выткала пояс, в который вплела ключевые моменты его собственных рассказов о юности. Надевая пояс, старик вновь обретал ясность мысли и мог часами диктовать своим ученикам мемуары.

Они стали известны. «Дом Дивных Тканей» был не просто мастерской. Он стал местом, где можно было купить не вещь, а чувство. Утешение. Память. Спокойствие. Цена была баснословной, но очередь из заказчиков росла. Мэй Лин впервые в жизни почувствовала себя не беглянкой, а творцом. Она была счастлива. Но в мире, где свет отбрасывает тень, счастье не бывает долгим.

Однажды днём в их лавку вошёл клиент, не похожий на других. Он прибыл не пешком, а в сопровождении четырёх внушительных телохранителей-саков, чьи суровые лица и длинные мечи у пояса заставили умолкнуть всю улицу. Сам гость, напротив, был воплощением изящества и богатства. Согдиец по имени Скандас, он был одет в халат из тончайшей персидской парчи, его пальцы украшали перстни с огромными камнями, а в воздухе за ним тянулся шлейф дорогого и тяжёлого сандалового масла. Но под этой ухоженной внешностью скрывалось что-то хищное и холодное. Его улыбка не касалась глаз, которые смотрели на мир с расчётливой жестокостью работорговца. Кем он, собственно, и был. Скандас был одним из самых богатых и безжалостных торговцев живым товаром во всём регионе.

Азад, который всегда лично встречал важных клиентов, вышел к нему навстречу с вежливой, но сдержанной улыбкой. Мэй Лин осталась в глубине мастерской, но внимательно наблюдала через приоткрытую дверь.

– Господин Азад, – промурлыкал Скандас, оглядывая скромное убранство лавки. – Ваша слава дошла и до меня. Говорят, вы и ваша ханьская мастерица творите чудеса. Я пришёл, чтобы заказать у вас чудо.

– Мы лишь скромные ремесленники, господин Скандас, – ровным тоном ответил Азад. – Но мы будем рады выслушать ваш заказ.

– О, заказ весьма специфический, – Скандас провёл пальцем по краю гобелена, висевшего на стене. – Я торгую редким и деликатным товаром. Музыканты из Бактрии, танцовщицы из Индии, учёные-греки из завоёванных городов. Таланты высшего класса. Но у них есть один изъян, который портит товар – память. Они помнят свои дома, свои семьи, свою свободу. Эта память порождает тоску, неповиновение, иногда даже самоубийства. Это очень вредит бизнесу.

Он повернулся и посмотрел прямо на Азада. Его глаза были похожи на глаза змеи.

– Я строю новый аукционный зал. И я хочу заказать у вас ковёр. Большой, роскошный ковёр, который будет лежать в центре зала, где я выставляю свой товар на продажу. Я хочу, чтобы этот ковёр обладал одним свойством. Любой раб, постоявший на нём хотя бы несколько минут, должен… забыть.

Азад молчал, и его лицо было похоже на каменную маску.

– Не всё, конечно, – с улыбкой уточнил работорговец. – Таланты должны остаться. Но я хочу, чтобы из их сердец ушла тоска. Чтобы воспоминания о прошлой жизни стёрлись, как надпись на песке. Чтобы на их место пришли покой, смирение и искреннее желание служить своему новому господину. Вы ведь продаёте чувства? Так продайте мне чувство идеального раба.

Услышав это, Мэй Лин почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Требование градоначальника Гуана было чудовищным, но оно было продиктовано (пусть и извращённо) интересами государства. То, что просил этот человек, было чистым, незамутнённым злом. Это было серийное, массовое убийство душ ради прибыли. Она посмотрела на Азада, и в её глазах был немой крик.

Азад выдержал паузу, прежде чем ответить. Его голос был спокоен, как поверхность глубокого озера.

– Господин Скандас, вы оказываете нам великую честь своим заказом. Но, увы, мы вынуждены будем отказать.

– Отказать? – бровь работорговца медленно поползла вверх. – Я готов заплатить тройную цену.

– Дело не в цене, – ответил Азад. – Наше искусство, как вы верно заметили, деликатно. Мы можем усилить существующее чувство, воскресить доброе воспоминание, успокоить боль. Но мы не можем создавать чувства из ничего. И уж тем более мы не можем ничего стирать. Человеческая память – это не узор, который можно распустить. То, что вы просите, находится за пределами наших возможностей. Такой ковёр будет просто красивой, но мёртвой вещью.

Ложь была искусной. Она была сформулирована на языке ремесла, а не морали. Но Скандас не был дураком. Он был хищником, и он учуял сопротивление, а не неспособность.

Его вежливая маска треснула. Глаза сузились.

– Жаль, – произнёс он холодно. – Очень жаль, что границы вашего искусства так узки. Самарканд – прекрасный город для талантливых людей. Но он также полон опасностей. Пожары иногда случаются в самых лучших домах. Разбойники нападают на самых уважаемых купцов. Иногда… ремесленники просто исчезают. Надеюсь, с вашим процветающим домом ничего подобного не случится. Подумайте ещё раз над «границами ваших возможностей».

С этими словами он резко развернулся и вышел, оставив за собой запах угрозы, который был сильнее запаха его дорогих духов.

Когда шаги его телохранителей затихли, Мэй Лин выбежала из мастерской. Она дрожала всем телом.

– Он… он хотел, чтобы я… – она не могла закончить фразу.

– Он хотел, чтобы ты соткала полотно из чистой лжи, – закончил за неё Азад. Его лицо было мрачным, но в глазах горел твёрдый огонь. – В вере моих предков это называется «друж» – ложь, обман, всё, что искажает истинный порядок вещей. То, что он просил – это квинтэссенция зла. Мы не могли согласиться. Ни за какие деньги.

Он подошёл к Мэй Лин и положил руки ей на плечи.

– Мы нажили опасного врага, дитя моё. Но мы сохранили то, что важнее любой безопасности. Мы сохранили душу нашего дела.

Мэй Лин глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Он был прав. В этот момент она поняла, что их партнёрство – это нечто большее, чем просто бизнес. Это был союз, скреплённый общими ценностями. Их дар был не просто инструментом для заработка. Это была ответственность.

Она молча пошла в мастерскую. Но не к стану, а к столу, где лежала её «Книга Узоров». Она раскрыла её на первой, ещё чистой странице. За эти месяцы она сделала множество технических записей на отдельных бамбуковых дощечках, но сама книга оставалась нетронутой. Она ждала. Ждала чего-то действительно важного.

Мэй Лин взяла кисть, обмакнула её в тушь и твёрдой, уверенной рукой, вывела наверху страницы: «Заповеди Дома». А ниже, каллиграфическим почерком, она написала первое, самое главное правило, рождённое в этот день из страха и отвращения, но скреплённое честью и совестью.

«Заповедь Первая: Дар не должен быть использован, чтобы похитить, стереть или изменить душу человека против его воли или без его ведома. Наши нити могут исцелить сердце, но никогда не должны заковывать в цепи разум».

Она отложила кисть. Азад подошёл и встал за её спиной, читая написанное. Он молча положил свою широкую, тёплую ладонь ей на плечо.

С этого дня они были не просто мастерами. Они стали хранителями. Хранителями тайны, которая могла нести в мир как великое благо, так и невообразимое зло. И они только что провели первую черту на песке, отделяющую одно от другого.