Читать книгу Ткачи душ - - Страница 6

Первые недели в караване были адом, вымощенным песком и звёздами. Мир Мэй Лин сжался до простого, жестокого цикла выживания. Подъём в предрассветном холоде, когда кости ломит от сна на жёсткой земле. Быстрый, скудный завтрак – твёрдая, как камень, лепёшка и несколько глотков тепловатой воды из бурдюка. А затем – бесконечные часы пути.

День был ослепительным, безжалостным врагом. Солнце в зените выжигало из неба все краски, превращая его в белёсую, раскалённую чашу. Горячий ветер бросал в лицо пригоршни едкой пыли, которая скрипела на зубах, набивалась в нос и глаза. Пейзаж не менялся часами, днями: каменистая пустыня, серая и безжизненная, изредка сменялась морем рыжих дюн, чьи гребни были острыми, как лезвия ножей. Монотонный, убаюкивающий шаг верблюдов, скрип кожаной сбруи и заунывные песни погонщиков сливались в единый, гипнотический гул, от которого мутился разум.

Мэй Лин, теперь известная всем как молчаливый юноша Линь, научилась жить в этом аду. Она научилась обматывать лицо тканью, оставляя лишь узкую щель для глаз. Научилась ходить, экономя каждый шаг, каждое движение. Научилась распределять воду так, чтобы её хватало ровно до следующего колодца. Она огрубела. Её нежные руки ткачихи покрылись мозолями от верблюжьей узды, кожа на лице потемнела и обветрилась. Она почти не говорила, опасаясь, что её голос выдаст её. Она держалась в тени, выполняя свою работу, стараясь быть незаметной, как ящерица среди камней.

Но даже в этом изнурительном однообразии она оставалась художником. Она наблюдала. Она видела, как на закате пустыня вспыхивает тысячами оттенков фиолетового, розового и оранжевого. Видела, как ночью звёзды становятся огромными, яркими и близкими, словно рассыпанные по чёрному шёлку алмазы. Она слушала многоголосый хор каравана на привалах. Резкая, гортанная речь парфянских наёмников, мелодичный, похожий на журчание ручья язык купцов из Самарканда, и, конечно, её родной ханьский, звучавший здесь грубо и просто. Это был целый мир, жестокий и прекрасный, и она впитывала его, как сухая земля впитывает редкий дождь.

Среди сотен лиц каравана было одно, которое она заметила сразу. Это был не главный караван-салар, вечно занятый и крикливый, а один из самых богатых купцов, чьих верблюдов, гружённых самым дорогим шёлком и фарфором, было больше всего. Его звали Азад. Он был согдийцем, мужчиной лет пятидесяти, высоким и статным, с бородой, тронутой сединой, и глазами цвета крепкого чая. В этих глазах светились мудрость и спокойствие, столь редкие в этом суетливом, полном жадности и страха мире. Он не кричал на слуг, не спорил с другими купцами из-за цены на воду и не участвовал в азартных играх у костра. Он часто сидел в стороне, делая записи на вощёных дощечках или просто наблюдая за звёздами.

Иногда их взгляды встречались. Мэй Лин тут же опускала глаза, боясь привлечь внимание столь важного человека. Но в его взгляде она не видела ни презрения к мелкому слуге, ни праздного любопытства. Она видела спокойное, вдумчивое наблюдение.

Их первое настоящее столкновение произошло на третьей неделе пути. Один из верблюдов, которых вела Мэй Лин, внезапно оступился на каменистой тропе. Тюки на его спине опасно накренились. Внутри, как знала Мэй Лин, был груз тончайших фарфоровых чаш. Если бы они разбились, её бы в лучшем случае жестоко высекли, в худшем – бросили бы в пустыне. В ней проснулись инстинкты. Она не просто дёрнула за узду. Одним быстрым, точным движением она подставила плечо под наваливающийся тюк, одновременно уперевшись ногой в камень, и плавно, используя вес собственного тела, вернула верблюду равновесие. Всё произошло за пару секунд.

Она обернулась и увидела, что Азад, чей верблюд шёл следом, наблюдал за ней.

– Хорошая работа, юноша, – сказал он на ломаном, но понятном ханьском. – У тебя быстрые рефлексы. И умелые руки.

Мэй Лин лишь молча поклонилась, и её сердце бешено колотилось. Он заметил. Он обратил на неё внимание. Это было опасно.

Следующие дни он часто оказывался рядом. Он не был навязчив. Иногда он просто делился с ней фиником во время короткого привала. Однажды ночью, когда температура резко упала и ледяной ветер пронизывал до костей, он, проходя мимо, словно невзначай уронил рядом с ней старое шерстяное одеяло. «Мне оно не нужно, слишком жарко», – бросил он и ушёл, не дожидаясь благодарности. Эти маленькие, молчаливые жесты доброты были для Мэй Лин глотком воды в пустыне её одиночества. Она начала позволять себе верить, что не все люди в этом мире подобны градоначальнику Гуану.

Их отношения изменились в оазисе Лулан, древнем перевалочном пункте на краю пересохшего озера Лобнор. Караван остановился здесь на три дня, чтобы пополнить запасы и дать отдохнуть людям и животным. В первую же ночь наёмники, получив плату, устроили пьяную драку. Мэй Лин, старавшаяся держаться подальше, видела, как один из парфянских воинов, огромный, бородатый мужчина, в пылу ссоры распорол рукав своей туники от плеча до локтя.

Наутро он ходил мрачный и злой, безуспешно пытаясь зашить дыру грубой иглой. Швы получались кривыми и ненадёжными. Мэй Лин колебалась. Показать своё умение – значило привлечь ненужное внимание. Но мысль о том, чтобы сделать что-то привычное, что-то, что у неё получается лучше всего на свете, была слишком соблазнительной. Она подошла к воину.

– Позволь мне, – тихо сказала она.

Воин окинул её презрительным взглядом, но затем увидел в её руках маленький дорожный набор с иглами и нитками и пожал плечами. Мэй Лин взяла тунику. Её пальцы, соскучившиеся по настоящей работе, пришли в движение. Она не просто зашивала. Она использовала сложный, почти невидимый шов, которому её научила мать, укрепляя ткань изнутри. Её игла порхала, как бабочка, и через десять минут на месте рваной дыры был лишь тонкий, аккуратный рубец, прочнее, чем остальная ткань.

Воин присвистнул от изумления. Он похлопал Мэй Лин по плечу с такой силой, что она едва устояла на ногах, и в благодарность сунул ей целую вяленую рыбу. Мэй Лин спрятала своё сокровище, но, подняв глаза, увидела Азада. Он стоял неподалёку и смотрел не на воина и не на тунику. Он смотрел на её руки.

Вечером он сам подошёл к её маленькому костру.

– Я был прав, – сказал он, садясь на песок. – Ты не погонщик верблюдов, Линь. И не слуга. Ты – ткач. Или вышивальщик. Я видел, как двигались твои пальцы. Так работают только мастера.

Мэй Лин замерла. Бежать было некуда. Лгать – бессмысленно.

– Моя семья… занималась ткачеством, – призналась она, не поднимая головы.

Это признание сломало лёд. Азад, как оказалось, был знатоком и ценителем тканей. Это была главная статья его богатства. Они проговорили почти до рассвета. Он рассказывал о парчовых тканях Сасанидской Персии, о тончайшей шерсти из предгорий Индии, о хлопке из Ферганской долины. А Мэй Лин, забыв об осторожности, рассказывала о видах шёлка, о секретах натуральных красителей, о сложных узорах, передающихся из поколения в поколение. Впервые за долгое время она говорила о том, что любила, и её лицо ожило, глаза заблестели. Азад слушал внимательно, и в его взгляде было не только любопытство, но и глубокое уважение.

На третий день, перед самым уходом из оазиса, он снова пришёл к ней. В его руках был небольшой, богато вышитый мешочек для монет, явно очень старый. Узор на нём выцвел, а шёлковые нити в нескольких местах протёрлись.

– Это… подарок моей покойной жены, – сказал он тихо, и тень печали легла на его лицо. – Он мне очень дорог. Я не доверяю его никому, но, увидев твою работу… ты не могла бы починить его? Я заплачу, сколько скажешь.

Мэй Лин взяла мешочек в руки. Он был сделан из прекрасного шёлка, но время не пощадило его. И, как только она прикоснулась к нему, она почувствовала это. Слабое, почти угасшее эхо. Тепло. Любовь. Нежность. Эмоции его жены, которая много лет назад вкладывала всю свою душу в эту вышивку, всё ещё жили в этих нитях.

В ту ночь, у огня, она приступила к работе. Это была тонкая, ювелирная реставрация. Она подобрала нити, идеально подходящие по цвету. Но когда она дошла до самого истёртого места, где узор почти исчез, она на мгновение замерла. Затем, приняв решение, она достала свой заветный узелок. Она извлекла одну-единственную, короткую нить из своего запаса. Это была не алая нить храбрости и не синяя нить выносливости. Это была золотая нить надежды, в которую она вплела также и чувство светлой памяти.

Она не просто починила мешочек. Она вплела эту золотую нить в самое сердце узора, укрепляя его изнутри. Она работала, и её сердце было наполнено не страхом, а сочувствием к этому доброму человеку, потерявшему свою любовь. Она вложила в этот крошечный стежок всю свою эмпатию, всё своё уважение к его памяти.

Наутро она отдала мешочек Азаду. Он взял его, восхищаясь её работой.

– Невероятно, – сказал он. – Рубца почти не видно…

И тут его пальцы коснулись того самого места, где была вплетена её нить. Он замер. Его глаза расширились. Лицо, на котором обычно было написано спокойное достоинство, отразило глубочайшее потрясение. Он резко поднял взгляд на Мэй Лин.

– Что… что это? – прошептал он. Его голос дрожал. – Я… я вдруг вспомнил её. Не просто вспомнил… Я увидел. Её улыбку… то, как она смеялась, когда дарила мне это… Я почувствовал тепло её рук. Так ясно… как будто это было вчера.

Он смотрел на Мэй Лин, и в его мудрых глазах больше не было простого уважения к мастерству. Там был благоговейный трепет, смешанный с недоверием. Он смотрел на неё так, словно видел впервые.

– Это не просто нить, – сказал он очень тихо, не отрывая от неё взгляда. – Что ты сделала? Кто ты, юноша Линь?

Вопрос повис в холодном утреннем воздухе пустыни. Её тайна, которую она хранила ценой своей прошлой жизни, была раскрыта. Она посмотрела в глаза этому чужестранцу, этому согдийскому купцу, и увидела в них не жадность градоначальника Гуана, не суеверный страх дуньхуанских обывателей, а искреннее, глубокое изумление.

И она поняла, что ей снова предстоит сделать выбор. Бежать и прятаться дальше. Или, впервые в жизни, довериться.