Читать книгу Ткачи душ - - Страница 5

Возвращение из ямэня было подобно выходу из холодной гробницы на залитую солнцем улицу. Но для Мэй Лин мир потускнел. Яркие краски шёлковых лавок, пряные запахи лепёшек и специй, гул голосов на базаре – всё, что составляло ткань её жизни, теперь казалось декорацией к трагедии. Она шла, не видя дороги, и в ушах её звучали не крики торговцев, а тихий, гладкий голос градоначальника Гуана, в котором звенела сталь. «Три дня». Три удара сердца. Три шага до края пропасти.

Она вошла в дом, и её вид заставил родителей замереть. Её лицо было белым, как неотбеленный холст, а в глазах стоял тот же ужас, что и в день, когда она узнала о смерти Чэня. Она ничего не сказала, лишь прошла в мастерскую, села на свою скамью и беззвучно заплакала – плачем бессилия и страха.

Когда она, заикаясь, рассказала обо всём, в их маленьком доме воцарилась тишина, тяжёлая и душная, как перед песчаной бурей. Её отец, мастер Хонг, человек простой и практичный, чьи руки привыкли к плотницкому инструменту, а не к придворным интригам, первым нарушил молчание.

– Ты ему отказала? – переспросил он, и в его голосе был не гнев, а чистое, животное изумление. – Мэй Лин, ты отказала градоначальнику? Ты хоть понимаешь, что ты наделала?

– Хонг, перестань! – прервала его жена, обнимая дочь за плечи.

– Не перестану! – вскипел отец. Его лицо побагровело от страха, который он пытался скрыть за гневом. – Это всего лишь знамя! Кусок ткани! Он мог бы озолотить нас! А ты… ты ставишь под удар всю семью из-за своей гордости! Он раздавит нас, как муравьёв! Сотки ему это проклятое знамя, дочка! Вложи туда всё, что он просит! Мы должны выжить!

– Нет, – твёрдо сказала Мэй Лин, поднимая на отца заплаканные, но решительные глаза. – Ты не понимаешь, отец. Он просит не просто узор. Он просит меня соткать ложь, которая будет управлять людьми. Он хочет, чтобы я взяла самое светлое, что есть во мне – мою любовь, мою память, мою душу – и превратила это в оружие. В кнут для солдат. Если я сделаю это, я перестану быть собой. Внутри меня останется только пустота. Это хуже, чем смерть.

Её мать крепче сжала её плечо.

– Она права, муж, – тихо сказала женщина. – Я видела, что с ней стало, когда она ткала саван для Чэня. Она отдала ему часть себя. Если она сделает то, что просит этот тиран, он заберёт её всю. Я лучше буду просить милостыню у ворот, чем увижу свою дочь с мёртвыми глазами.

Отец в отчаянии схватился за голову. Он был пойман в ловушку между любовью к дочери и страхом за семью. Он был хорошим человеком, но мир, в котором они жили, редко оставлял хорошим людям хороший выбор. Первый день истёк в спорах, слезах и молитвах, которые, казалось, бились о низкий потолок их дома и не могли долететь до Небес.

На второй день в воздухе повисло зловещее ожидание. Семья говорила шёпотом. Каждый стук в дверь заставлял их вздрагивать. Отец пошёл на рынок и вернулся мрачнее тучи. Двое стражников из ямэня ходили по рядам и «бесцельно» расспрашивали торговцев о семье ткачей Хонг. О их нраве, о долгах, о друзьях и врагах. Сеть затягивалась. Гуан не блефовал. Он готовился нанести удар.

Вечером, когда они сидели за скудным ужином, к которому никто не притронулся, отец поднял голову.

– Нужно бежать, – сказал он глухо.

– Бежать? Куда? – испуганно прошептала мать. – За Стену? В пески? Нас поймают раньше, чем мы пройдём десять ли. Или мы умрём от жажды.

– Не вы, – сказал отец, глядя на Мэй Лин. – Она. Одна.

Идея была безумной. Неслыханной. Чтобы молодая, незамужняя девушка в одиночку покинула дом, семью, родной город и ушла в неизвестность, в дикие земли Запада… это было равносильно смерти. Но альтернативой была смерть настоящая или жизнь, которая хуже смерти.

– Завтра на рассвете, – продолжал отец, и в его голосе появилась стальная решимость, – из города выходит большой караван купца-согдийца Заратуса. Он идёт далеко на запад, через горы, в Самарканд. Я знаю одного из его погонщиков. Если заплатить, они могут взять с собой лишнего человека. Незаметно.

План был отчаянным, почти самоубийственным. Но это был единственный план.

Третий день стал днём прощания, которое не произносилось вслух. Мать весь день готовила в дорогу сухие лепёшки и вяленое мясо, и её беззвучные слёзы падали в тесто. Отец ушёл и вернулся лишь к вечеру. Он продал плотницкие инструменты своего отца – семейную реликвию – и несколько серебряных украшений матери. Вырученных денег должно было хватить, чтобы заплатить за место в караване и прожить первое время.

А Мэй Лин провела свой последний день в мастерской. Она не могла забрать с собой своего верного друга, большой ткацкий стан. С болью в сердце она оставила его, погладив на прощание его отполированное дерево. Но она собрала то, что могла унести. Маленький, разборный ткацкий станок, который можно было уместить в дорожной сумке. Острые ножницы в кожаном чехле. Несколько челноков из отполированного костяного дерева. И самое главное – «Книгу Узоров», свой тайный дневник, который она обернула в промасленную ткань.

Затем она подошла к своим запасам шёлка. Она не могла взять много. Она выбрала лишь несколько небольших мотков самых чистых, самых сильных цветов. И, прежде чем уложить их, она села на пол, взяла по одной нити каждого цвета и, закрыв глаза, начала вплетать в них то, что могло понадобиться ей в пути. Она не ткала, она просто держала нить в руках, концентрируясь, вдыхая в неё чувство. В белоснежную нить она вложила крупицу покоя, чтобы унять страх. В алую – искру храбрости, чтобы не сломаться. В синюю – каплю выносливости, чтобы выдержать долгий путь. В золотую – эхо надежды, чтобы не впасть в отчаяние. Эти нити были её единственным оружием, её последним запасом магии в мире, который внезапно стал враждебным.

Последний ужин был молчаливым. Они сидели втроём в тусклом свете масляной лампы, и каждый взгляд, каждый жест был прощанием. Отец отдал ей тяжёлый мешочек с монетами и маленький, острый нож.

– Держи его всегда при себе. Не доверяй никому, слышишь? Никому.

Мать вложила ей в руки узелок с едой и старый, потёртый амулет из нефрита.

– Пусть духи предков хранят тебя, доченька.

Они не спали в ту ночь.

За час до рассвета, когда мрак был самым густым и холодным, отец коснулся её плеча. Пора. Мэй Лин оделась в старую, поношенную одежду своего младшего брата, который умер в детстве. Широкие штаны, грубая рубаха, потрёпанная шапка, из-под которой она спрятала свои длинные волосы. Она перетянула грудь плотной тканью. Теперь она была просто худым, невзрачным подростком, каких сотни.

Они обнялись у ворот в последний раз. Крепко, отчаянно, пытаясь запомнить тепло друг друга на всю оставшуюся жизнь. Никто не проронил ни слова. Слёзы высохли, остались только боль и решимость.

Она выскользнула на улицу. Спящий Дуньхуан был похож на город призраков. Тихие, кривые улочки, тёмные окна домов, лишь изредка – лай собаки или крик ночной птицы. Она шла быстро, прижимая к себе свой узелок, стараясь держаться в тени. Каждая тень казалась ей стражником, каждый звук – погоней.

Западные ворота, Нефритовые врата, были ещё закрыты, но площадь перед ними уже кипела жизнью. Здесь, за стенами города, формировался караван. Это был целый кочевой город. Сотни двугорбых бактрийских верблюдов, навьюченных огромными тюками с шёлком, фарфором и чаем, лежали на земле, недовольно пережёвывая жвачку. Пахло дымом костров, навозом, потом и незнакомыми пряностями. Бородатые согдийцы в высоких шапках, темнокожие выходцы из Кушанского царства, наёмники-парфяне – все они кричали на разных языках, проверяя упряжь, пересчитывая тюки. Хаос казался непроходимым.

Мэй Лин нашла погонщика, о котором говорил отец. Это был жилистый, обветренный старик с хитрыми глазами. Он молча взял мешочек с монетами, пересчитал их и кивнул в сторону одного из верблюдов.

– Этот верблюд – твой. Следи, чтобы он не сбросил поклажу. Рот держи на замке, и никто тебя не тронет.

И всё. Она стала частью каравана. Безымянной, незаметной песчинкой в этой огромной человеческой реке.

Она прижалась к тёплому, пахнущему пылью боку верблюда, пытаясь согреться и стать как можно незаметнее. Она видела, как на сторожевых башнях Великой Стены зажигаются сигнальные огни, передавая весть о приближающемся рассвете. Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь из фиолетового в нежно-розовый.

Раздался оглушительный скрип. Массивные, окованные железом ворота Дуньхуана начали отворяться. Главный караванщик, высокий согдиец с седой бородой, вскочил на своего коня и издал пронзительный гортанный крик. Верблюды, один за другим, начали подниматься на ноги. Караван пришёл в движение.

Медленно, подобно гигантской змее, он потянулся из ворот на запад, в пасть пустыни. Мэй Лин, идя рядом со своим верблюдом, бросила последний взгляд на город. На зубчатые стены, которые защищали её всю жизнь. На крышу своего дома, едва видневшуюся за другими строениями. Там остались её родители. Её прошлое. Её сердце.

Слеза скатилась по её щеке, но она тут же смахнула её грязным рукавом. Она сунула руку за пазуху и коснулась узелка с шёлковыми нитями. Она не знала, что ждёт её впереди – лишь пески, горы, чужие города и чужие люди. Но она сделала свой выбор. Она не покорилась. Она сбежала.

Солнце взошло, и его первые лучи ударили по бескрайнему морю дюн, раскинувшемуся впереди. Великий шёлковый путь принял её. Пути назад не было.