Читать книгу Ткачи душ - - Страница 4

Миновал ещё один месяц. Осень окрасила редкие листья тополей у арыков в цвет старого золота, и ночи стали холоднее. В жизни Мэй Лин установилось хрупкое, шаткое равновесие. Днём она была обычной ткачихой: принимала заказы на простые ткани, торговалась на рынке за мотки шёлка, помогала матери по хозяйству. Она умышленно бралась за самую простую, механическую работу, где её руки двигались по привычке, а разум оставался ясным и свободным от эмоций, чтобы случайно не оставить в полотне и следа своей души.

Но ночами, когда Дуньхуан погружался в густую, бархатную тишину, её мастерская превращалась в алхимическую лабораторию. При тусклом свете одинокой свечи она продолжала свои тайные изыскания. «Книга Узоров» пополнялась новыми страницами. Она описывала всё с дотошностью придворного летописца: влияние цвета нити на силу эмоции (красный для страсти и гнева, синий для покоя, жёлтый для радости), разницу между шёлком тутового шелкопряда и диким шёлком (первый лучше хранил тонкие, человеческие чувства, второй – более грубые, природные ощущения, такие как страх или голод).

Она обнаружила, что воспоминания, вплетённые в ткань, со временем слабеют, как выцветают на солнце краски, если их не «подпитывать» прикосновением и вниманием. Она поняла, что может создать «пустую» ткань, в которую другой человек, обладающий сильными чувствами, мог бы, сам того не зная, «впечатать» своё состояние. Её дар был не просто способностью отдавать – он был сложным языком, грамматику которого ей только предстояло изучить.

Страх уступил место осторожному любопытству. Она видела, как расцвёл её дед. Он носил её платок на шее, и хотя больше не видел ярких видений, от ткани исходило постоянное, тихое эхо счастья, которое согревало его старые кости и прогоняло мрак из его мыслей. Она соткала для своей матери небольшой мешочек для трав, вложив в него ощущение крепкого, здорового сна. И бессонница, мучившая женщину годами, отступила. Мэй Лин начала верить, что её дар может быть благословением. Что она сможет использовать его для исцеления, для утешения, для маленьких, тихих чудес.

Она ошибалась. Чудеса редко остаются тихими.

Слухи о волшебном саване и о чудесном преображении старого У расползлись по городу, обрастая невероятными подробностями. Они текли по грязным арыкам, передавались шёпотом на шумных базарах, проникали за высокие стены домов богатых купцов и, наконец, достигли места, где собирались все слухи, все тайны и вся власть в Дуньхуане – ямэня, резиденции местного градоначальника.

Первым предвестником беды стал визит, вежливый и незаметный. К ней в мастерскую зашёл не сам чиновник, а его помощник, сухой, похожий на бамбуковый шест человек с бегающими глазками и вечной подобострастной улыбкой. Он представился писцом господина Гуана, градоначальника. Он долго рассыпался в комплиментах её мастерству, восхищался гобеленами на стенах, расспрашивал о красителях и техниках плетения. Его вопросы были невинны, но их было слишком много. Он словно не смотрел, а оценивал, каталогизировал. Мэй Лин отвечала односложно, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Люди власти никогда не приходят просто так.

Через два дня за ней прислали. Два стражника в форменных доспехах, с копьями и суровыми лицами, остановились у её ворот. Это не было приглашение, которое можно отклонить. Это был приказ.

– Градоначальник Гуан желает видеть ткачиху Мэй Лин, – пророкотал один из них, и в его голосе не было и тени вежливости.

Сердце Мэй Лин ухнуло в пропасть. Мать запричитала, отец побледнел. В глазах соседей, выглядывавших из-за заборов, она увидела смесь любопытства и злорадства. Она молча надела своё самое скромное, но чистое платье, поклонилась родителям и вышла за ворота.

Ямэнь был другим миром. Снаружи – неприступные стены, внутри – лабиринт двориков, галерей и залов, где царили строгий порядок и запах власти. Запах дорогого лака, старой бумаги, курильниц с сандалом и едва уловимый, металлический запах страха. Здесь не было места творческому беспорядку её мастерской. Каждый камень, каждый изгиб черепичной крыши говорил о незыблемой силе закона и императора.

Её провели в приёмный зал. Обстановка была изысканной, но холодной: полированный до зеркального блеска пол, тяжёлая мебель из тёмного дерева, шёлковые ширмы с изображением суровых горных пейзажей. Воздух казался густым и неподвижным.

Градоначальник Гуан оказался не таким, как она представляла. Не грубым воякой и не обрюзгшим взяточником. Это был худощавый мужчина средних лет, с холёными руками, длинными пальцами, испачканными тушью, и умными, холодными глазами, которые смотрели насквозь. Он был одет в тёмно-синий халат учёного-чиновника, и вся его фигура выражала спокойную, уверенную в себе власть.

– Госпожа Мэй Лин, – произнёс он, и его голос был гладким, как речная галька. – Прошу, садись. Не бойся. Я позвал тебя, чтобы выразить своё восхищение.

Он указал на низкую скамью. Мэй Лин села на самый краешек, не смея поднять глаз.

– Весь Дуньхуан говорит о твоём искусстве, – продолжал Гуан, медленно прохаживаясь по залу. – И о твоей дочерней почтительности. Утешить убитых горем родителей твоего покойного жениха – поступок, достойный упоминания в хрониках. Вернуть радость жизни своему престарелому деду – это пример для всех. Ты – сокровище нашего города.

Его слова были сладкими, как мёд, но Мэй Лин чувствовала в них привкус яда. Это был не разговор, а допрос. Он показывал ей, что знает всё.

– Мой господин слишком добр, – прошептала она. – Я всего лишь простая ткачиха.

– Не скромничай, – он остановился прямо перед ней и посмотрел ей в глаза. Его взгляд был острым, как игла. – Твои таланты – дар Небес. А дары Небес должны служить Поднебесной. Служить Императору.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– Ты знаешь, Мэй Лин, что наше положение на границе неспокойно. Племена сюнну наглеют с каждым днём. Наши солдаты – храбрые воины, но многие из них были призваны из далёких провинций. Они тоскуют по дому, их боевой дух иногда колеблется. Верность – хрупкая вещь, её нужно постоянно укреплять.

Он подошёл к столу, взял в руки свиток.

– Говорят, – произнёс он, не глядя на неё, – что твои ткани могут нести в себе чувства. Утешение. Радость. Память. – Он медленно свернул свиток и снова посмотрел на неё. – Я хочу, чтобы ты соткала для моего гарнизона знамя. Великое знамя. На нём будет выткан Золотой Дракон, символ Императора. Но в его нитях, в его красках, должно быть нечто большее. Я хочу, чтобы ты вплела в него дух абсолютной, несокрушимой верности. Чувство долга, которое сильнее страха смерти. Чтобы каждый солдат, взглянувший на это знамя перед боем, забывал о страхе, о доме, о себе, и думал лишь об одном – умереть за Императора.

Комната поплыла перед глазами Мэй Лин. Воздух кончился. Это было именно то, чего она боялась больше всего. Её самый страшный кошмар облёкся в слова, произнесённые этим спокойным, вкрадчивым голосом. Он просил её не утешить. Не исцелить. Он просил её сломать волю сотен людей. Превратить их в бездумных марионеток, идущих на смерть. Украсть их души ещё до того, как их тела пронзят вражеские стрелы.

В её сознании вспыхнул образ савана Чэня – тёплого, полного любви и личных воспоминаний. И платка деда – маленького средоточия чистого счастья. Её дар был языком сердца. А Гуан хотел, чтобы она превратила его в кнут, в кандалы для разума.

– Мой господин… – начала она, и её собственный голос показался ей чужим. – Вы… вы переоцениваете мои скромные способности.

– О, я так не думаю, – улыбнулся Гуан, но его глаза оставались холодными.

– То, что я делаю… это не волшебство. Это просто… чувство. Я могу вложить в ткань лишь то, что пережила сама. Мою скорбь по жениху. Мою любовь к дедушке. Это личные, простые чувства. Но верность Императору… долг… это такие великие, такие огромные понятия. Я не смогу. Полотно получится мёртвым, пустым. Я лишь опозорю себя и не смогу исполнить приказ моего господина.

Она молилась всем богам, чтобы он поверил ей. Чтобы её отказ, завёрнутый в самоуничижение и показную скромность, был принят.

Но Гуан был слишком умён. Он услышал не слова, а суть. Он услышал «нет».

Его лицо на мгновение окаменело. Улыбка исчезла. Он медленно подошёл к ней, и от него повеяло ледяным холодом.

– «Не смогу»? – переспросил он очень тихо. – В землях, подвластных мне, Мэй Лин, нет такого слова для людей, к которым обращается представитель Сына Неба. Есть только «слушаюсь». Служить Империи – высший долг каждого подданного. Отказ от этого долга… это почти измена.

Угроза была произнесена. Она висела в неподвижном воздухе зала, как занесённый топор палача.

– В нашем городе, – продолжил он своим прежним ровным тоном, – мастерские иногда горят. Купцы иногда перестают покупать товар у семей с плохой репутацией. А молодые женщины, обвинённые в колдовстве и смущении умов… заканчивают свои дни очень, очень плохо.

Он снова улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика.

– Я ценю твоё искусство, Мэй Лин. И я уверен, что ты просто не до конца осознала, какую великую услугу можешь оказать. Я даю тебе три дня. Подумай. Подумай о своём будущем. О будущем твоей семьи. Найди в своём сердце верность, необходимую для этой работы. Я буду ждать твоего ответа. А теперь можешь идти.

Стражники отворили дверь. Мэй Лин, не помня себя, поднялась, поклонилась и вышла из зала. Её ноги были ватными, в ушах стучала кровь. Она прошла через холодные, безразличные дворы ямэня и вышла за ворота, на залитую солнцем улицу.

Но солнце больше не грело. Привычный шум родного города казался теперь зловещим. Каждый прохожий виделся ей шпионом, каждый дом – ловушкой. Она была свободна, но чувствовала себя в клетке.

Три дня. У неё было три дня, чтобы сделать выбор. Покориться, предать свой дар, свою душу и стать орудием в руках тирана. Или отказать – и обрушить гнев всесильного градоначальника на себя и на свою семью.

Она вернулась в мастерскую и опустилась на скамью перед своим молчаливым, равнодушным ткацким станом. Теперь он не казался ей ни другом, ни драконом. Он был её судьбой. Её даром. И её проклятием. И цена этого дара только что была названа. И ценой была её свобода. Или её жизнь.