Читать книгу Ткачи душ - - Страница 3

Прошла луна. Пыль, поднятая траурной процессией, давно улеглась обратно на мощёные улочки Дуньхуана, но шёпот остался. Он следовал за Мэй Лин невидимой тенью, когда она выходила на рынок за рисом или нитками. Она видела его в отведённых взглядах соседей, в том, как торговцы становились с ней подчёркнуто, почти испуганно вежливы. Она стала «той самой ткачихой». Той, что соткала живое полотно. Той, чьё горе было столь велико, что духи смилостивились над ней. Или, как шептались в тёмных углах чайных, той, что познала опасное колдовство (wu).

Саван остался в доме родителей Чэня. Госпожа Лю хранила его в кедровом сундуке, завёрнутым в простую ткань, и доставала лишь в моменты особой тоски. Для неё и Мастера Фэна он стал священной реликвией, якорем, который удерживал память об их сыне в этом мире. Они больше не плакали. Иногда Мэй Лин видела их издалека, и в их осанке появилась новая, странная умиротворённость. Они обрели утешение.

А Мэй Лин обрела страх.

Её мастерская из святилища превратилась в темницу. Ткацкий стан, её верный друг и продолжение её души, теперь смотрел на неё, как спящий дракон. Она боялась прикоснуться к нему. Боялась своих рук. Она смотрела на свои пальцы и видела не искусные инструменты ремесленника, а нечто чуждое, непостижимое. Что, если это повторится? Что, если в следующий раз, вплетая в гобелен образ летящего феникса, она случайно запрёт в нём частичку птичьей души, и тот, кто купит его, будет слышать в своей голове призрачный птичий крик? Что, если, вышивая халат для своего отца, она нечаянно вложит в него нить со своим страхом, и старик до конца своих дней будет мучиться от беспричинной тревоги?

Дар, рождённый из любви, грозил стать проклятием, отравляющим всё, к чему она прикасалась.

Неделями она не работала. Она разбирала старые мотки ниток, чинила сломанные веретёна, делала всё, чтобы не садиться за стан. Но праздность была ещё хуже. В тишине её преследовали вопросы, острые, как иглы.

Было ли это случайностью? Уникальным стечением обстоятельств, где её безмерное горе, её любовь, её жизненная сила (ци), истощённая до предела, и чистейший лунный шёлк сошлись в одной точке, прорвав завесу между мирами? Или… это было нечто большее? Таилась ли эта сила в ней всегда, спала, как семя в сухой земле, и лишь потоки её слёз заставили его прорасти? Можно ли это контролировать? Можно ли это повторить?

Последний вопрос был самым страшным. И самым настойчивым. Она поняла, что не сможет жить дальше, пока не найдёт на него ответ. Страх перед неизвестностью был сильнее страха перед самим даром. Она должна была знать.

Однажды ночью, когда весь город спал под яркими, холодными звёздами пустыни, она заперла дверь своей мастерской, зажгла одну-единственную свечу и подошла к стану. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная в клетку птица. Она решила начать с малого. С чего-то безличного. Не с души человека, не со сложного воспоминания, а с простого, чистого ощущения.

Её мать в последнее время часто страдала от тревоги, плохо спала, беспокоясь о будущем Мэй Лин. «Спокойствие», – решила Мэй Лин. Она попробует соткать спокойствие.

Она села на свою скамью, закрыла глаза и попыталась очистить свой разум. Она дышала медленно и глубоко, как учили даосские мудрецы, чьи проповеди она иногда слышала на рыночной площади. Она вспоминала ощущение тишины у горного ручья, гладкость речного камня, медленное движение облаков в летнем небе. Она старалась не просто вспомнить, а почувствовать это спокойствие в каждой клеточке своего тела, позволить ему наполнить себя.

Затем она взяла нити. Не драгоценный шёлк, а обычный хлопок, окрашенный индиго в глубокий, мирный синий цвет. Она начала ткать. Не гобелен, а просто небольшой квадрат ткани. Клак-так, клак-так. С каждым проходом челнока она выдыхала, посылая волну умиротворения в свои руки, в нити, в сплетающееся полотно. Это было невероятно утомительно. Сосредоточение требовало огромных усилий. Через час она была вымотана так, словно целый день таскала камни.

Она отрезала синий лоскут. На ощупь он был обычным хлопком. Никакого тепла, никакого сияния. Разочарованная, она оставила его на столе. На следующий день, когда её мать пришла прибраться в мастерской, она, жалуясь на головную боль, взяла этот лоскут, чтобы протереть пыль. Мэй Лин, затаив дыхание, наблюдала за ней. Мать провела лоскутом по столу, потом по полке, и вдруг замерла. Она прислонилась к стене, закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Странно… – пробормотала она. – Голова как будто прояснилась. Наверное, просто устала.

Она бросила тряпку в ведро и продолжила уборку. Эффект был. Но он был слабым, мимолётным, как дуновение ветерка в знойный день. Неубедительным.

Мэй Лин поняла свою ошибку. Спокойствие было слишком абстрактным. Дар требовал чего-то более конкретного, чего-то, что можно ощутить, попробовать на вкус, запомнить.

Её следующий эксперимент был иным. Она пошла на рынок и долго выбирала самый совершенный персик, какой только смогла найти. Он был бархатистым, с нежным румянцем на боку, и источал такой сладкий аромат, что казалось, в нём заключено всё лето. Вернувшись в мастерскую, она провела несколько часов, изучая его. Она вдыхала его запах, пока он не отпечатался в её памяти. Она касалась его нежной кожицы, запоминая её текстуру. Затем она осторожно откусила кусочек. Сладкий, тёплый сок брызнул ей на язык. Это было совершенство.

В ту ночь она снова села за стан. На этот раз она взяла тончайшие шёлковые нити, окрашенные соком марены и лепестками сафлора в десятки оттенков розового, оранжевого и золотого. Она ткала, и перед её мысленным взором стоял не образ, а ощущение. Запах. Вкус. Клак-так. Нить персиковой сладости. Клак-так. Нить бархатистой нежности. Клак-так. Нить аромата летнего сада.

Когда она закончила, перед ней лежал небольшой платок, переливающийся всеми цветами заката. Она с трепетом поднесла его к лицу. И… ничего. Лишь слабый, почти неуловимый запах красителей. Она потерпела неудачу. Усталая и подавленная, она бросила платок в корзину с обрезками и забыла о нём.

Прошло несколько дней. Она уже решила оставить свои опасные опыты, смириться с тем, что чудо с саваном было неповторимой случайностью. Но однажды к ней зашла маленькая дочь соседа, чтобы отдать долг за молоко. Увидев красивый лоскут в корзине, она с восторгом вытащила его.

– Какая красота, сестрица Мэй Лин! Можно мне?

– Возьми, А-Бао, – устало махнула рукой Мэй Лин.

Девочка счастливо прижала платок к лицу, и вдруг её глаза изумлённо распахнулись.

– Ой! – воскликнула она. – Как будто персик съела! Так сладко!

Она снова и снова прижимала ткань к лицу, смеясь от восторга. Мэй Лин застыла, глядя на неё. Неужели?.. Она не почувствовала ничего, потому что сама была источником этого ощущения. Дар работал не на своего создателя. Он работал на других.

Это открытие было пугающим и волнующим одновременно. Она на верном пути. И она поняла, чего не хватало в её экспериментах. Личной, глубокой эмоциональной связи. Любви. Не всепоглощающей и трагической, как в случае с Чэнем, но искренней и тёплой.

И она знала, для кого проведёт свой главный, решающий опыт.

Её дед по материнской линии, старый У, был тенью того человека, которого она помнила в детстве. После смерти бабушки пять лет назад он угас. Он почти не выходил из своего маленького домика в дальнем конце города, целыми днями сидел в заросшем дворике, глядя на небо пустыми глазами. Он жил прошлым, но даже прошлое, казалось, ускользало от него, оставляя лишь серый туман сожалений.

Мэй Лин любила его всем сердцем. И она помнила истории, которые рассказывала ей бабушка. Особенно одну – про день их свадьбы. Бабушка, смеясь, описывала, каким неловким был молодой У, как он уронил чашу с вином, как пахли цветы османтуса в её волосах, и какой красивой она была в своём алом свадебном платье.

Эта история. Вот что она ему подарит.

В этот раз она готовилась как жрица к священному ритуалу. Она отобрала лучшие нити: киноварно-красные для платья, золотые для вышивки, нежно-кремовые для цветов османтуса. Она не просто вспоминала рассказ бабушки. Она пыталась увидеть его её глазами. Почувствовать волнение юной невесты, услышать звуки свадебной музыки, вдохнуть сладкий аромат цветов. Она вплетала в ткань не только историю, но и всю свою любовь к старикам, свою тоску по ушедшей бабушке и своё отчаянное желание вернуть деду хотя бы крупицу счастья.

Работа заняла три дня. Это был небольшой шейный платок с вытканным на нём простым узором – веточкой османтуса. Когда она закончила, платок казался совершенно обычным. Но она знала – он был готов.

Она нашла деда на его обычном месте, на старой бамбуковой скамье под засохшим персиковым деревом.

– Гун-гун (дедушка), – тихо позвала она.

Он медленно повернул голову. Его мутные глаза сфокусировались на ней не сразу.

– А, Мэй Лин. Это ты, дитя.

– Я принесла вам подарок, – сказала она, протягивая ему платок. – Чтобы вам было теплее. В память о По-по (бабушке).

Он взял платок своими узловатыми, дрожащими пальцами.

– Хорошая работа, – проскрипел он, оценив качество ткани. – Твои руки всё так же искусны.

Он рассеянно поднёс платок к лицу, чтобы ощутить его мягкость.

И время остановилось.

Дрожь в его руках прекратилась. Морщины на его пергаментном лице, казалось, разгладились. Пустота в его глазах исчезла, и они наполнились светом, которого Мэй Лин не видела уже много-много лет. Он смотрел не на неё и не на свой запущенный двор. Он смотрел сквозь пятьдесят лет, на самый счастливый день своей жизни.

По его щеке скатилась слеза. Потом ещё одна. Он прижал платок к лицу, вдыхая его так, словно это был сам воздух жизни. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

– Османтус… – прошептал он голосом, в котором вдруг прорезались юношеские нотки. – Я помню… Я чувствую запах османтуса в её волосах… Она идёт ко мне… в своём красном платье… Небеса, какая же она была красивая… Музыка…

Он плакал. Но это были не горькие слёзы старика, оплакивающего потери. Это были слёзы чистого, незамутнённого счастья, слёзы человека, которому на одно бесценное мгновение вернули его утраченную любовь.

Мэй Лин стояла рядом, и её собственное сердце разрывалось от смеси ликования и священного ужаса.

Дар подтвердился. Он был реален. И он был послушен её воле.

Она утешила деда. Она вернула ему радость. Но какой ценой? Она коснулась его души, изменила его настоящее, подарив ему иллюзию прошлого. Где граница между утешением и обманом? Между даром и проклятием?

В тот вечер, вернувшись в свою притихшую мастерскую, Мэй Лин зажгла свечу. Но она не подошла к ткацкому стану. Она достала чистый бамбуковый свиток, тушечницу и кисть. Дрожащей рукой она вывела первый иероглиф.

Она не знала, что делает – пишет ли она учебник, исповедь или предупреждение. Она знала лишь одно: это знание было слишком велико и слишком опасно, чтобы хранить его только в своей голове. Она должна была понять его. Описать. Упорядочить.

Так, в тусклом свете свечи, в маленьком домике на краю великой империи, была начата «Книга Узоров». Летопись семьи, которой ещё не было. И история дара, который мог как исцелить мир, так и сжечь его дотла.