Читать книгу Она и он, он и она - - Страница 10

Кабинет физики после уроков был тих и пуст. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльные шторы, выхватывали из полумрака ряды парт и стеклянные шкафы с приборами. Алексей Сергеевич собирал журналы, механически проверяя оценки, стараясь заглушить гул тревоги, не покидавший его с разговора с директором. Каждый стук в дверь заставлял его вздрагивать. Он ждал этого визита, как приговора.

И он пришел

Стук был не просящим, а требовательным, властным. Три резких удара, от которых задрожали стекла в дверце шкафа. Алексей Сергеевич обернулся, чувствуя, как сердце резко, болезненно сжалось, а потом забилось с бешеной частотой, отдаваясь в висках. «Он…»

– Войдите, – голос прозвучал хрипло.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Игорь Николаевич Марков. Высокий, плотно сбитый, в добротном, но слегка поношенном пиджаке. Его лицо было каменным, только в уголках губ играла нервная дрожь, а в глазах горел холодный, стальной огонь. Он вошел не как посетитель, а как завоеватель, занявший враждебную территорию. Его взгляд скользнул по кабинету с откровенным презрением и тут же намертво вцепился в Алексея Сергеевича.

Алексей Сергеевич сделал шаг навстречу, инстинктивно выпрямив спину, стараясь сохранить учительское достоинство. «Спокойствие. Только спокойствие», – молился он про себя, чувствуя, как ладони становятся ледяными и влажными.

– Здравствуйте, Игорь Николаевич, – начал он, стараясь вложить в голос нейтральную приветливость. – Чем могу быть полезен?

Игорь Николаевич не ответил на приветствие. Он остановился в метре от Алексея Сергеевича, создавая незримое, но ощутимое поле напряжения. Его руки были сжаты в кулаки по швам. В кабинете запахло дешевым табаком и чем-то тяжелым, животным – запахом гнева.

– Вы, наверное, знаете, почему я здесь, – начал он. Голос был низким, сдавленным, как будто сквозь зубы. Каждое слово падало, как увесистый камень. – Или притворяетесь невинной овечкой? Удобно, да? Прятаться за указками и учебниками?

Алексей Сергеевич почувствовал, как кровь приливает к лицу. «Овечка…» Укол был точным и болезненным.

– Игорь Николаевич, я… – он попытался начать объяснение, заранее зная его бесполезность.

– Молчите! – Марков отрубил резко, сделав шаг вперед. Алексей Сергеевич невольно отступил. – Я пришел не слушать ваши оправдания! Я пришел сказать вам одно: моя дочь не должна быть объектом ваших… «педагогических» экспериментов! Не должна быть развлечением для скучающего учителя! – Он выкрикнул последние слова, и его голос сорвался на крик, отдавшийся гулким эхом в пустом классе. – Вы поняли меня? Она – ребенок! Моя кровь! Моя плоть! А вы… вы…

Он не договорил, но в его взгляде, полном ненависти и отвращения, читалось все: подозрение в разврате, в совращении, в глумлении над чистым чувством. Алексей Сергеевич увидел в этом взгляде все самые страшные сплетни, все домыслы, которые могли ходить по школе. И понял, что переубедить этого человека словами невозможно. Его вина в глазах отца была предрешена.

«Он уже все решил, – с ледяной ясностью подумал Алексей Сергеевич. – Я для него – монстр. И любое мое слово будет воспринято как ложь манипулятора». Но молчать было невыносимо. Чувство несправедливости поднималось комом в горле.

– Игорь Николаевич, – он снова попытался заговорить, усилием воли заставляя голос звучать ровно, хотя внутри все дрожало. – Пожалуйста, выслушайте. Я ничего подобного не делал. Я просто… учу ее. Физике. Как всех остальных учеников. Да, Анна… талантливая ученица, она проявляет интерес к предмету… – «Осторожнее!» – крикнул внутренний страж.

– Интерес? – Марков фыркнул с таким сарказмом, что Алексей Сергеевич снова почувствовал жар на лице. – Интерес? Вы называете это интересом?! Весь класс ржет! Весь город, наверное, уже знает, как она на вас смотрит! А вы… вы этим пользуетесь? Наслаждаетесь? Капля по капле вливаете ей в голову свою… свою отраву! Чтобы она видела в вас не учителя, а… – он снова не договорил, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

«Он не может даже произнести слова „мужчину“, – с горечью подумал Алексей Сергеевич. – Для него это слишком грязно, слишком страшно». Он видел боль отца, его абсолютную убежденность в своей правоте и его ужасающую беспомощность перед лицом ситуации, которую он не мог контролировать. Это было почти жалко. Почти.

– Это детская влюбленность, Игорь Николаевич, – тихо, но твердо сказал Алексей Сергеевич, глядя ему прямо в глаза, стараясь пробить броню гнева. – Преходящее чувство. Оно пройдет. Моя задача – быть учителем. Профессионалом. И я им остаюсь. Я не поощрял и не подогревал это. Поверьте.

– Не обманывайте себя! – Игорь Николаевич вдруг взорвался, его голос громыхнул, как гром. Он вновь шагнул вперед, сократив дистанцию до опасной. Алексей Сергеевич почувствовал его дыхание, горячее и прерывистое. – Не обманывайте себя и не пытайтесь обмануть меня! Я вижу ваши глаза! Я вижу, как вы на нее смотрите! И я знаю… – голос его внезапно сорвался, в нем впервые прозвучала не только ярость, но и мучительная боль, – …я знаю, что вы можете сделать с её чувствами! Как вы можете их… изуродовать! Использовать! Сломать ее! Вы – взрослый! У вас власть! Положение! А она… она верит! Она открыта! И вы… вы можете втоптать это в грязь! Ради чего? Ради минутного самоутверждения? Ради потехи? Ради чувства власти над беззащитной душой?!

Последние слова он выкрикнул почти шепотом, но от этого они прозвучали еще страшнее. В его глазах, помимо гнева, читался настоящий ужас – ужас отца, который понимает, что не может оградить свое дитя от боли мира, от возможного предательства тех, кому должно было бы доверять.

Алексей Сергеевич стоял, словно оглушенный. Обвинения били по нему, как молотом. «Я смотрю на нее? Как? Когда? Что он увидел? Что заметили другие?» Стыд, гнев, отчаяние и… жгучее чувство вины перед Анной смешались в один клубок. Вины не за поступки, а за те чувства, которые он пытался подавить, но которые, видимо, все равно прорывались наружу. За то сладкое, запретное волнение, которое он испытывал, зная о ее чувствах. «Он прав… Отчасти прав… Я играю с огнем, даже пытаясь быть нейтральным…»

– Я… я не хочу причинять ей боль, – прозвучало тихо, почти как признание. Алексей Сергеевич не планировал этого говорить. Это вырвалось само, из самой глубины смятенной души.

Игорь Николаевич замер. Его взгляд, еще секунду назад пылающий, стал изучающим, пронзительным. Он услышал не оправдание, а искренность. Пугающую искренность.

– Не хотите? – он произнес медленно, с ледяной усмешкой. – Тогда сделайте единственно возможное. Исчезните. Перестаньте быть для нее… кем бы то ни было, кроме учителя у доски. Не смотрите. Не заговаривайте лишний раз. Не давайте ей ни малейшей надежды. Забудьте ее имя вне этого кабинета. Сделайте вид, что ее не существует. Это единственный способ не сломать ее. Если вы действительно не хотите ей боли.

Он повернулся и резко направился к двери, не дожидаясь ответа. На пороге он остановился, не оборачиваясь.

– И запомните, Орлов, – голос его был низким и смертельно опасным. – Я слежу. За каждым вашим шагом. За каждым взглядом в ее сторону. Один промах. Один неверный жест. И я сделаю так, что вы не только из этой школы, но из этого города сбежите, поджав хвост. Ради ее блага. Поняли?

Дверь захлопнулась с такой силой, что задребезжали колбы в шкафу. Алексей Сергеевич стоял посреди опустевшего кабинета, словно после урагана. В ушах звенело. Сердце колотилось. В воздухе висели, как ножевые лезвия, слова отца: «Исчезните… Забудьте ее имя… Сделайте вид, что ее не существует…».

Он подошел к окну, глядя на удаляющуюся плотную фигуру Игоря Николаевича. В его душе не было гнева на этого человека. Была лишь горечь и страшная, всепоглощающая усталость. Усталость от борьбы, которую он не начинал, от чувств, которые не мог принять, от роли, которую вынужден был играть. И понимание: отец был прав. Беспощадно прав. Единственный способ защитить Анну от боли, от сплетен, от него самого… это стать для нее пустым местом. Учителем-призраком. И этот путь казался ему теперь бесконечно более жестоким, чем любые обвинения.