Читать книгу Она и он, он и она - - Страница 5

Неделя после раскрытия ее сокровенной тайны превратилась для Анны в нескончаемое испытание. Школа, прежде привычное пространство учебы, стала для нее полем битвы, где каждый взгляд, каждый шепот казались направленными против нее. То, что она боялась больше всего – публичное обсуждение ее глубокого, почти благоговейного отношения к учителю, – стало реальностью, обрушившейся с жестокостью камнепада. «Не поднимай головы, – твердила она себе, идя по коридору на следующий день. – Смотри только вперед. Просто иди». Но избежать этого было невозможно. Она чувствовала взгляды – десятки глаз, любопытных, насмешливых, осуждающих, будто бы прожигали ее насквозь. Шепот, как рой назойливых ос, витал вокруг: «Вон она…», «Смотри, Маркова…», «Та самая…», «Поверила, что она его любимая ученица…», «Чудит…». Первыми «подколоть» попытались мальчишки из параллельного класса. Когда Анна проходила мимо, один из них громко, явно для нее, сказал другому: «Эй, Сергейч, посторонись! А то вдруг Он сейчас пойдет, а ты помешаешь ей внимать мудрости!» Хохот, грубый и неприятный, прокатился по группе. Анна сжала зубы и ускорила шаг, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец стыда. «Не показывай им, что тебе больно», – приказывала она себе, но комок в горле мешал вздохнуть полной грудью. На переменах ее стали окружать группы девочек, в центре которых часто была Настя Петрова, с ее острым языком и жаждой быть в центре внимания. «Анна, солнышко, – начала Настя сладким голоском, когда Анна пыталась пройти к своему шкафчику. – Мы тут подумали… тебе же так тяжело одной носить эту… безмерную преданность Учителю! Может, помочь? Написать прошение о зачислении тебя в личные… последователи?» Девчонки вокруг захихикали. «Отстань, Настя, – тихо сказала Анна, пытаясь пройти мимо. «Ну что ты, что ты! – Настя сделала обиженное лицо, но глаза ее сверкали злорадством. – Мы же за тебя! Вот, смотри, мы уже начали!» Она выхватила из рук подруги листок в клеточку. «Уважаемый Алексей Сергеевич! – прочитала она громко, театрально. – Прошу зачислить меня, Анну Маркову, в число Ваших избранных адептов! Моя душа жаждет лишь Ваших знаний! Мои глаза видят лишь Вашу мудрость! Разрешите мне быть тенью у Вашей кафедры, дабы впитывать лучи Вашего гения! Ваша преданная ученица навеки!» Громкий, унизительный хохот оглушил Анну. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Кто-то сунул ей в руки этот листок. «Держи, подари ему! А то вдруг он не оценит твою преданность!» – крикнул чей-то голос из толпы. «Вы… вы просто жестокие!» – вырвалось у Анны, голос дрожал от обиды и бессилия. Она швырнула листок на пол и, отчаянно расталкивая смеющихся девочек, бросилась прочь, в туалет. Дверь кабинки захлопнулась, и только тут она позволила слезам стыда и унижения хлынуть потоком. Она плакала глухо, в кулак. «За что? За что они так? Я никому не сделала зла! Я просто… глубоко уважала его… верила в него как в Учителя…» – мысль путалась. Ее искреннее чувство восхищения, ее благоговение перед Знанием, которое олицетворял Алексей Сергеевич, теперь было выставлено на всеобщее посмешище, оплевано, превращено в гротескную пародию. «Я ненавижу их непонимание!» Но самым болезненным ударом стали не смех и не пародийные прошения. Самым страшным был разговор с Машей, обычно спокойной и разумной одноклассницей. Маша остановила Анну после урока биологии. «Анна, погоди. – Голос Маши был серьезен, без насмешки, но от этого не легче. – Мне нужно поговорить с тобой. Ты понимаешь, что перегибаешь палку?» Анна вздрогнула, не поднимая глаз. «О чем ты?» «О твоем… отношении к Орлову! – Маша понизила голос. – Он учитель. Ты – ученица. Есть границы, Анна. Уважение – это одно. А вот такое… обожествление? Это уже нездорово. Для тебя же! И для него неудобно. Представь, как он себя чувствует, если до него дойдут эти слухи? Ему же будет неловко! Ты подставляешь его под пересуды! Ты думала об этом?» Слова Маши, сказанные не со зла, а скорее с тревогой и желанием «вразумить», попали прямо в самое уязвимое место – в Аннино сомнение в правильности своих чувств. «Я… я ничего плохого не хотела! – попыталась защититься Анна, чувствуя, как наворачиваются слезы. – Я просто искренне…» «Ты искренне превратила свое уважение в фарс, разболтав Кате, а та – всему свету! – перебила Маша. – И теперь из-за твоей… чрезмерности страдает его покой и твоя же репутация! Очнись! Возьми себя в руки!» Маша ушла, оставив Анну стоять в пустом коридоре, раздавленной. «Она отчасти права… – пронеслось в голове. – Я довела свое восхищение до абсурда. Я сделала его предметом сплетен. Я причинила неудобство… ему». Мысль о том, что ее искренность могла вызвать дискомфорт у человека, которого она так глубоко уважала, была невыносимой. Больше, чем насмешки. Больше, чем унижение. Это была горечь от осознания, что ее чувства, пусть и чистые в основе, были вывернуты наизнанку и стали причиной проблем. «Я все испортила…» Ее реакция была инстинктивной – отступление. Она стала замыкаться в себе, как улитка в раковине. На переменах она сидела одна в самом дальнем углу библиотеки или в пустом классе, уткнувшись в книгу или блокнот, но не видя ни букв, ни линий. Она избегала столовой, принося еду из дома. Перестала отвечать на вопросы на уроках, даже на физике, боясь лишний раз привлечь к себе внимание и увидеть в его глазах – если он посмотрит – неловкость или разочарование. Ее взгляд потух, движения стали скованными. Диалог с Катей стал невозможен. Когда подруга пыталась подойти, Анна отворачивалась или уходила. Боль от предательства доверия была слишком острой. Катя виновато бормотала: «Ань, прости… Я не хотела…» – но Анна не реагировала. Катя стала частью того враждебного мира, который высмеял и растоптал ее сокровенные чувства. «Я одна, – думала Анна, глядя на смеющихся одноклалссников из окна пустого кабинета. – Совсем одна. И я сама довела себя до этого своим безмерным, неуместным преклонением. Мои чувства, моя искренняя вера в него как в Учителя, оказались моей же ошибкой. Теперь я должна их спрятать. Должна». Она сжала кулаки, глотая комок обиды и стыда. Но как спрятать то, что стало частью ее восприятия мира – этот трепет перед Знанием, которое он открыл, эту глубокую признательность за его веру в учеников? Как отказаться от уважения, которое было таким искренним? Школа превратилась в тюрьму, а ее собственное сердце – в поле битвы, где сражались стыд, сомнение и неистребимое, но теперь глубоко запрятанное уважение к Учителю. И с каждым днем пространство для этого уважения сжималось.