Читать книгу Она и он, он и она - - Страница 8

Кабинет директора школы №17 всегда казался Алексею Сергеевичу немного чужим пространством. Пахло старым деревом мебели, пылью с папок на стеллажах и легкой ноткой дезинфицирующего средства, как в поликлинике. Василий Петрович Сомов, директор, сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Его лицо, обычно добродушное, сегодня было непроницаемо, как каменная маска. Алексей Сергеевич стоял напротив, чувствуя, как ладони под пиджаком стали влажными. Он знал, зачем его вызвали. Знание это свинцовой тяжестью лежало в желудке с тех пор, как он увидел записку в дверце учительского шкафчика: «А. С. Орлову. Срочно к директору. 14:00».

«Спокойно, – твердил он себе, глядя на портрет Ломоносова на стене позади Сомова. – Ты ничего не сделал. Ничего предосудительного. Просто… нелепая ситуация». Но рациональные доводы разбивались о каменную стену предчувствия беды.

Василий Петрович отложил в сторону документ, с которым разбирался, и взглянул на Алексея Сергеевича. Взгляд был тяжелым, оценивающим, без обычной приветливости.

«Садись, Алексей», – сказал директор, указывая на кресло перед столом. Голос был ровным, но в нем не было тепла.

Алексей Сергеевич сел, ощущая холод кожицы кресла даже сквозь ткань брюк. Он молча ждал.

«Алексей, – начал директор, сложив руки на столе. – Ко мне поступают… тревожные сигналы. Касающиеся тебя и одной из учениц. Анны Марковой, 10 „А“».

Сердце Алексея Сергеевича резко сжалось, будто гигантская рука сдавила грудную клетку. «Сигналы… Какие сигналы? От кого?» – мысли метались. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя ощущение холода.

«Сигналы о чем именно, Василий Петрович?» – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и деловито. Внутри же бушевал ураган: «Узнали… До них дошли эти проклятые сплетни!»

Директор вздохнул, словно ему было неприятно продолжать. «О недопустимом… внимании с твоей стороны. И о нездоровой привязанности со стороны ученицы. Слухи, Алексей. Очень неприятные слухи. О том, что между вами… что-то есть. Или может быть».

«Что?! – Алексей Сергеевич невольно вскинулся. – Василий Петрович, это абсурд! Я… Я просто учу ее физике! Как и всех остальных!» Голос его дрогнул на последних словах, выдавая внутреннее напряжение. Он видел перед собой бледное, страдающее лицо Анны в пустом классе, слышал ее сдавленный шепот. «Я ничего не сделал… Но она… она действительно…» – мысль предательски довершила фразу, которую он не смел озвучить.

«„Просто учишь“», – повторил директор, и в его голосе впервые прозвучали нотки скепсиса. – «Алексей, я не слепой и не глухой. Я знаю тебя как хорошего специалиста, ответственного человека. Но школа – это не место для… личных симпатий. Особенно таких. Ты понимаешь, о чем я?» Взгляд директора стал пронзительным. «Она – ребенок. Ты – взрослый мужчина, учитель. Любой намек, любая тень подозрения – это катастрофа. Для тебя. Для школы. И прежде всего – для нее самой».

Слова «для нее самой» ударили Алексея Сергеевича сильнее всего. Он представил Анну здесь, в этом кабинете, под унизительным допросом. Представил, как эти слухи, подогретые вмешательством директора, разнесутся с новой силой, как ее буквально растерзают сверстники. «Я хотел защитить ее… а только усугубил?» – пронеслось в голове с горечью.

«Василий Петрович, – начал он, стараясь вложить в голос всю убедительность, на которую был способен. – Я клянусь вам, никаких „отношений“ нет и быть не могло! Да, я заметил, что Анна… расстроена в последнее время. Я попытался осторожно поинтересоваться, не нужна ли помощь. Как педагог! Как человек, который видит, что ученик в беде! Разве это преступление?»

Директор покачал головой, его лицо не смягчилось. «В обычной ситуации – нет. Но в ситуации, когда по школе ползут слухи о влюбленности ученицы в учителя, любое твое внимание, любая беседа наедине – это бензин в огонь! Ты не мог этого не понимать!» Он постучал пальцем по столу для усиления. «Алексей, ты опытный педагог. Ты должен был предвидеть развитие событий. Или… – он сделал паузу, и его взгляд стал еще тяжелее, – или ты позволил своим личным чувствам затмить профессионализм?»

Вопрос повис в воздухе, как обвинение. Алексей Сергеевич почувствовал, как его бросило в жар. «Личные чувства… Он знает? Чувствует?» Воспоминание о том странном, теплом и тревожном возбуждении, которое он испытал, осознав ее чувства, о его собственных невольных мыслях и реакциях, заставило его сглотнуть комок в горле. Стыд смешался с яростью от несправедливости.

«Василий Петрович, это несправедливо! – вырвалось у него, голос стал громче, чем он планировал. – Я не позволил никаким „чувствам“! Я пытался действовать по совести! Как помочь ребенку, который явно страдает от травли? Проигнорировать? Пусть ею измываются, а я буду смотреть сквозь пальцы? Разве это по-мужски? По-человечески?»

Директор взглянул на него долгим, тяжелым взглядом. В его глазах читалось не только начальственное давление, но и что-то вроде усталого сожаления. «Алексей, „по-мужски“, „по-человечески“ – это замечательно. Но есть правила. Железные правила. И наша задача – соблюдать их, чтобы защитить всех. В том числе и тебя. И Анну. Самый лучший способ помочь ей сейчас – это дистанцироваться. Полностью. Насколько это возможно в рамках учебного процесса».

Он откинулся на спинку кресла. «Мы не можем позволить, чтобы подобные вещи происходили в нашей школе. Репутация учреждения, доверие родителей… Это слишком серьезно. Поэтому я вынужден попросить тебя: прекрати всякие личные контакты с Анной Марковой. Никаких разговоров наедине. Никаких „осторожных интересов“. Только уроки. Строго по расписанию. И максимально нейтрально. Понятно?»

Алексей Сергеевич смотрел на директора, ощущая ледяное онемение, расползающееся изнутри. «Попросить»… Это был приказ. Одетый в вежливую форму, но не допускающий возражений. Внутри него все кричало от протеста. «Это же предательство! Я стану для нее частью системы, которая ее давит! Она подумает, что я поверил сплетням, что я ее… отверг! Что она мне противна!» Он вспомнил ее взгляд, полный надежды и страха в классе. Теперь этот взгляд будет обращен к нему с болью и недоумением.

«А если ей действительно нужна помощь? – тихо спросил он, почти шепотом. – Если эти слухи… травят ее?»

«Этим займутся классный руководитель и школьный психолог, – отрезал директор. – Твоя задача – преподавать физику. Четко, профессионально, без личных отступлений. Это и будет лучшей помощью для всех».

Алексей Сергеевич понял, что разговор окончен. Аргументы кончились. Система закрыла свои стальные тиски. Он медленно кивнул, опустив глаза. Жест был покорным, но внутри бушевал шторм несправедливости и горечи.

«Понятно, Василий Петрович», – произнес он глухо.

«Хорошо, – директор взял следующий документ, сигнализируя, что аудиенция закончена. – Я верю, что ты поступишь разумно. Для блага всех. И помни: любое нарушение этого… договора будет иметь самые серьезные последствия».

Последняя фраза повисла в воздухе недвусмысленной угрозой. Алексей Сергеевич встал. Ноги были ватными. Он повернулся и вышел из кабинета, не глядя на директора. В коридоре он остановился, прислонившись к прохладной стене. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Перед глазами стояло бледное лицо Анны.

«Я ничего не сделал… – мысль звучала как оправдание перед самим собой. – Но теперь… теперь я должен сделать больно. И предать ее доверие. Ради „блага всех“. Ради этих проклятых правил».

Чувство глубочайшей несправедливости смешивалось с гнетущим чувством вины. Он не хотел причинять боль Анне. Теперь это было неизбежно. И больнее всего было осознавать, что он причинит эту боль не как враг, а как человек, который… который чувствовал что-то к ней. Что-то теплое, тревожное, запретное. И это «что-то» теперь должно было быть похоронено заживо под грузом должностных инструкций и страха за карьеру. Он толкнулся от стены и пошел по коридору, не зная куда, чувствуя себя не учителем, а узником, только что получившим суровый приговор. И этот приговор означал, что отныне каждый его взгляд в сторону Анны Марковой будет преступлением.