Читать книгу Она и он, он и она - - Страница 11

После урагана, который учинил в кабинете физики Игорь Николаевич, Алексей Сергеевич долго стоял у окна, глядя в пустоту школьного двора. Физически он был один, но внутри бушевал ад. Слова директора, холодные и непреложные, как гранитные плиты, накладывались на гневный, пронизанный болью монолог отца Анны. Они создавали непроходимую стену. И за этой стеной оставалась Анна.

«Исчезнуть… Сделать вид, что ее не существует…» – слова Игоря Николаевича эхом отдавались в его черепе, сливаясь с директорским «Только уроки. Строго по расписанию. Максимально нейтрально». Алексей Сергеевич закрыл глаза. Он чувствовал, как его привязанность к Анне, та самая, которую он так старался игнорировать, загнать в угол рациональности, вопреки всему пустила корни и разрослась. Это была не только жалость к ее положению, не только восхищение ее умом и упорством. Это было что-то теплое, живое, тревожное – тяга. Мысль о том, чтобы вычеркнуть ее, стать для нее пустотой, вызывала физическую боль, как будто от него требовали ампутировать часть самого себя.

«Насколько же все запутано…» – мысль пронеслась с горечью. Он начал понимать всю чудовищную сложность ситуации не только умом, но и каждой клеткой своего существа. Его чувства, пусть и запретные, были реальны. Они не были игрой, не были похотью или желанием самоутверждения, как считал Игорь Николаевич. Это было нечто глубокое, невольное, рожденное из тысяч мелочей: из искреннего интереса в ее глазах, когда она решала сложную задачу; из ее тихого смеха над его неудачной шуткой; из той уязвимости, которую она ему доверила. «Но они невозможны. Недопустимы. Опасны… для нее».

Он увидел Анну глазами других: глазами директора, озабоченного репутацией; глазами отца, охваченного паническим гневом; глазами сплетников, жаждущих скандала. И в этом взгляде со стороны его чувства превращались в грязь, в преступление, в инструмент разрушения. Осознание этого было как удар под дых. «Я не могу дать волю этим чувствам. Ни на миг. Ни единым намеком. Потому что любой мой взгляд, любое лишнее слово – это пуля, которая попадет в нее. Не в меня – в нее». Жестокость этого выбора – защитить ее, отвернувшись, – душила его. Он сжал кулаки, упираясь лбом в прохладное стекло окна. Решение, пришедшее в тот момент, было не добровольным, а вынужденным капитуляцией перед обстоятельствами, перед властью правил и чужого гнева. «Держать дистанцию. Железную. Непреодолимую. Сосредоточиться на работе. На уроках. На всем, что не она. Это единственный выход. Единственный способ… не сломать ее окончательно». Но даже мысль об этом казалась предательством – предательством тех ростков доверия и тепла, что успели прорасти между ними.

В то время как Алексей Сергеевич боролся со своей внутренней бурей за окном кабинета физики, Анна Маркова переживала свою личную катастрофу в шумном потоке школьного дня. После разговора с родителями, где мама пыталась осторожно выяснить «правду», а отец молчал, но его молчание было страшнее крика, Анна чувствовала себя как загнанный зверек. В школе атмосфера сгустилась. Шепотки за спиной стали громче, взгляды – наглее. Даже те, кто раньше просто игнорировал ее, теперь смотрели с откровенным любопытством или брезгливостью.

«Неправильно поняты…» – эта мысль жгла ее изнутри. Ее чувства, такие чистые, такие огромные и важные для нее, были растоптаны, извращены, выставлены на всеобщее посмешище как нечто постыдное и грязное. Она хотела кричать: «Это не так! Он не такой! Я не такая!» Но слова застревали в горле комом стыда и бессилия. «Они все видят только гадость. Никто не хочет понять…»

Она попыталась найти островок спасения, обратиться к тем, кого считала друзьями. На перемене она подошла к Кате, с которой сидела за одной партой с пятого класса.

«Кать… можно поговорить?» – голос Анны предательски дрожал.

Катя, болтавшая с группой девчонок, обернулась. На ее лице мелькнуло что-то вроде смущения, но тут же появилась натянутая улыбка.

«О, Аня! Привет! Ну что, как твой… эээ… любимый физик? – она подмигнула подругам, и те фыркнули.

Анна почувствовала, как кровь ударила в лицо, а потом отхлынула, оставив ледяное онемение. «Не так… Я хотела поговорить по-дружески…»

«Катя, это не смешно, – тихо сказала Анна. – Мне правда тяжело. Все эти разговоры… родители…»

«А чего ты хотела? – Катя пожала плечами, ее голос стал резче, менее дружелюбным. «Завела роман с учителем – будь добра пожинать плоды! Хотя… – она оглядела Анну с ног до головы с преувеличенной оценкой, – …роман ли? Может, просто флирт? Или ты уже…?» Она не договорила, но многозначительный взгляд и хихиканье подруг сказали все.

Анна отшатнулась, словно от удара. Глаза ее наполнились слезами. «Флирт… Роман…» Они все сводили ее чувства к пошлости, к чему-то грязному и низменному. Никто не видел в этом искренности, боли, той огромной трепетной силы, которая переворачивала ее мир.

«Ты… ты же моя подруга!» – вырвалось у Анны, голос сорвался на шепот.

«Подруга? – Катя фыркнула. «Подруга – это когда делятся секретами о мальчиках из параллельного класса, а не о… – она кивнула в сторону учительской, – …о женатых дядьках. Это уже не дружба, Ань, это… странно как-то. И неудобно, честно».

Слова «странно» и «неудобно» прозвучали как приговор. Анна увидела в глазах Кати не сочувствие, а отстраненность, даже легкое отвращение. Остальные девчонки смотрели на нее как на диковинку, на нарушительницу табу.

«Я… я поняла», – прошептала Анна. Она повернулась и пошла прочь, не видя пути, чувствуя, как насмешливые взгляды прожигают ей спину. Одиночество сомкнулось вокруг нее как ледяная вода, глубже и страшнее, чем когда-либо. Даже те, кто был рядом, оказались по ту сторону стены непонимания и осуждения. Ее чувства, самая важная и уязвимая часть ее души, стали объектом насмешек и источником ее изоляции. Это угнетало сильнее родительского гнева и директорских предупреждений. Она была одна. Совершенно и бесповоротно одна в своей «неправильной» любви. И эта мысль была невыносимой.