Читать книгу Пепел и сумерки. Том 1. Восход неизбежного - - Страница 12

Лёша очнулся от резких, болезненных ударов по щекам. Что происходит?

Щёки горели, словно их приложили к раскалённому металлу. Сквозь звон в ушах пробивался крик:

– Лёша! Очнись! – голос Тайны был грубым, надломленным, но в нём слышалась тревога.

Сознание возвращалось рывками, словно он выныривал из вязкой смолы.

Каждое движение в голове отзывалось вспышкой боли, каждое ощущение – как удар по нервам. Мир вокруг то приближался, то растворялся, будто кто-то резко крутил ручку старого радиоприёмника, перебирая частоты.

Он попытался вдохнуть глубже, и лёгкие тут же пронзила острая боль. Воздух был тяжёлым, будто наполненным гарью и железом, и каждый вдох казался чужим, как если бы он вдыхал не жизнь, а тьму. Горло жгло, словно он несколько часов кричал без остановки, и теперь сама способность произнести слово казалась потерянной.

Лёша почувствовал, что губы сухие и потрескавшиеся, они не слушались, как у марионетки с обрезанными нитями. Он попробовал их шевельнуть, но вместо слов вырвался только сиплый, почти звериный хрип. Этот звук испугал его больше, чем боль – он прозвучал так, словно принадлежал не ему.

Тело отзывалось тупой, вязкой болью. Она не была острой – она была глубокой, выматывающей. Каждая мышца будто горела изнутри, каждый сустав скрипел при малейшем движении. Кости ломило так, словно их сжимали в железных тисках. Даже кожа отзывалась пульсацией, и Лёше казалось, что она стала слишком тесной, что она вот-вот треснет и сползёт, как старая плёнка.

Это я?.. Или что-то другое внутри меня дышит вместо меня? – мелькнуло в голове.

Он открыл глаза – но зрение не сразу вернулось. Сначала были только пятна, размытые контуры, словно мир был написан углём по мокрой бумаге. Звуки тоже были странными: удары крови в висках глушили всё остальное, и лишь где-то сквозь гул пробивался крик.

Лёша не сразу понял, что это Тайна кричал ему в лицо.

Он едва сумел разлепить веки. Перед глазами колыхался силуэт Тайны. Лёша вдохнул резко, когда понял – у Тайны нет левой руки до локтя. Кожа вокруг культи была обугленной, грубо прижжённой. Ни крови, ни стона боли. Лишь холодное, тяжёлое дыхание.

Мысли метались, словно вспугнутые птицы, бились друг о друга и рушились в тишине.

Как он бил меня одной рукой так сильно?.. Разве от боли он не должен сам потерять сознание? Каждое воспоминание об ударе отзывалось дрожью в костях. Его собственное тело болело, горело, словно кто-то пытался разорвать его изнутри. Откуда у него сила?.. Почему он не упал, не отшатнулся, увидев то, что я сделал?.. Любой человек испугался бы, закричал и убежал. Но Тайна смотрел спокойно, даже холодно, будто это было ожидаемо.

И в этот миг Лёша осознал: страшнее всего не чужая реакция, а собственная. Его сердце било так яростно, что казалось, оно вырвется наружу. Лёгкие хватали воздух жадно, неровно, словно после бега, хотя он просто стоял. Его руки дрожали – но не от усталости, а от чего-то другого, первобытного, от той силы, что пробуждалась в нём.

Он чувствовал, что не он хозяин в собственном теле. Словно кто-то невидимый дергал за тонкие нити внутри него, заставляя говорить, дышать, двигаться. Каждое чувство становилось сильнее, громче, невыносимее.

Что со мной не так? – мелькнуло в голове.

Он всегда был спокоен. Его знали как холодного, сдержанного, уравновешенного. Он сам гордился этим: умел молчать там, где другие кричали; умел сдерживать ярость, когда хотелось сорваться; умел гасить эмоции, прежде чем они разрушат его. Это было его оружием. Это было его «я».

Но теперь всё рушилось. Любое слово, любой взгляд – будто вспышка пороха. Его рвало изнутри, эмоции поднимались лавиной, и он не успевал укрыться. Гнев, страх, отчаяние – всё сплеталось в одно, и он не мог остановить.

Это та сила? Или я?

Сколько во мне было этой злости всё это время?

Почему именно сейчас она прорвалась наружу?

Его охватила дрожь – не от боли, а от ужаса. Ужаса перед самим собой. Перед тем, что он может сорваться, может не сдержаться, может снова потерять контроль… и тогда последствия будут ещё страшнее.

И впервые Лёша поймал себя на мысли: он боится не врагов, не тьмы, не неизвестных сил.

Он боится самого себя.

Лёша сглотнул, пытаясь выдавить хоть слово. Вместо этого сорвался сиплый хрип.

И вдруг – голоса. Они прорезали вязкую пелену в его голове, как тонкие лезвия. Сначала – неразборчивый гул, будто откуда-то издалека, сквозь воду. Потом – отчётливей. Женский, мягкий, тревожный. Это… это Саша. И рядом – другой, более низкий, сдержанный, властный. Её отец.

Лёша замер. Казалось, эти голоса тянули его обратно в реальность, в тот мир, от которого он только что отстранился. Но вместо облегчения его накрыло что-то странное. Паника? Нет… скорее стыд. Ему невыносимо было, что кто-то увидит его сейчас, в таком состоянии. Бледного, дрожащего, с горящими глазами, с этой… тьмой внутри, которая едва сдерживалась.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Он рывком перекатился за ближайший куст, пригибаясь к земле, словно загнанный зверь. В груди всё сжалось, дыхание сбилось, сердце стучало так громко, что казалось – его можно услышать на расстоянии.

«Нет. Они не должны… не могут… видеть меня таким. Я не имею права. Я – не тот Лёша, которого они знали. Я – что-то другое. Что-то чужое.»

Он вцепился пальцами в землю, чувствуя холодную, влажную почву под ладонями. Но земля не давала опоры – наоборот, всё казалось зыбким, будто мир готов был провалиться под ним.

Голоса становились ближе. Он слышал их шаги. Казалось, ещё немного – и кусты раздвинутся, и на него упадут их взгляды. Тепло, забота, вопросы. А он… он не знал, что ответить.

В голове вихрем пронеслась мысль: «Почему именно сейчас? Почему, когда я потерял контроль? Откуда во мне столько эмоций? Я всегда был спокоен. Всегда! Даже когда умирала мама… даже когда все отворачивались… я один держался. А сейчас?.. Что со мной сейчас?»

На мгновение ему показалось, что он сам перестал владеть своим телом. Будто чужая сила толкнула его в укрытие, заставила прятаться, избегать встреченного взгляда. Тьма внутри шептала: «Не показывайся. Они отвернутся. Они испугаются. Ты потеряешь её.» Но были и другие шептания: «Правильно. Ты ведь не достоин её, так покажи себя настоящего. Мусор.»

И от этого шёпота ему стало ещё страшнее.

Сначала Лёша услышал лишь хруст сухих веток под ногами – быстрый, прерывистый. Кто-то бежал. В следующее мгновение из-за кустов выскочила Саша. Она буквально вырвалась в этот серый, мёртвый пейзаж, как живое пятно света, и на секунду показалось, что даже воздух стал теплее.

Лёша начал задаваться вопросом: откуда они вообще здесь? Точно… мы с Сашей договорились что мы включим геопозицию в телефоне и будем вечно делиться ей.

Она бежала, сбиваясь с дыхания, тяжело хватая воздух. Щёки залились красным, волосы выбились из аккуратной причёски и липли к вспотевшему лбу. В её движениях чувствовалось не только отчаяние – что-то большее, первобытное, будто всё её естество толкало её вперёд, к нему, невзирая ни на страх, ни на боль в ногах.

И вот – она увидела Лёшу.

Саша остановилась так резко, что чуть не упала, шагнула назад, будто сама не поверила своим глазам. На лице – замешательство, сменяющееся ужасом. Её взгляд скользнул по нему: от обожжённой кожи, поцарапанных рук, лохмотьев одежды, липкой крови на виске… и остановился на его глазах.

Её дыхание сбилось, в груди прозвучал короткий всхлип.

– Лёша… – её голос дрогнул, почти сорвался.

Она сделала шаг вперёд, потом ещё. Каждый раз её ноги словно наливались свинцом, но она всё равно шла. На миг её пальцы дрогнули в воздухе, словно она боялась коснуться его. И только потом решилась – упала почти на колени рядом, крепко схватила его за плечи, будто боялась, что он исчезнет.

Её глаза расширились, и в них смешалось всё: страх – за него и перед ним, жалость, которую она пыталась спрятать, отчаяние, что всё это правда. В её взгляде было столько искренности, что Лёша почувствовал, как внутри что-то предательски сжимается.

«Зачем? Зачем ты смотришь на меня так? Ты не понимаешь… Ты должна бояться. Ты должна уйти. Я – не тот, кого ты знала. Я мусор, я недостойный.»

Но Саша не уходила. Она держала его, хоть пальцы дрожали. Её лицо было совсем близко, и он видел каждую слезинку, блеснувшую на ресницах.

И в этот момент Лёша понял: её взгляд не был взглядом на чудовище. В нём был крик – мольба, чтобы он остался. Чтобы он не исчез в этой тьме, не утонул в ней окончательно.

Позади послышались шаги. Медленные, тяжёлые, уверенные. Её отец подошёл и остановился рядом. Его фигура возвышалась над ними, словно стена. Лицо – каменное, глаза – холодные и прямые, пронзающие Лёшу насквозь.

Лёша внутренне вздрогнул. Саша смотрела на него как на живого, её отец – как на того, кого надо судить. И эта разница обжигала сильнее, чем боль в теле.

– Лёша, что произошло? – голос был сдержан, Виктор явно спрашивал серьёзно, но в нём сквозила угроза.

Лёша почувствовал, как язык прилип к нёбу. Каждое слово давалось с трудом.

– Авария… – выдавил он сипло. – Машина… она загорелась. Мы стукнулись… и я не помню, что было дальше. Я очнулся здесь…

Саша в ужасе прикрыла рот рукой.

– Боже мой… а кто был с тобой? Где остальные?

Он опустил глаза. Перед ним, словно тень, вновь вспыхнуло то, что он пытался загнать в самый дальний угол сознания.

Максим. Его тело. Оно не просто обуглилось – оно трещало. Кожа лопалась пузырями, оставляя на месте знакомых черт лишь ужасную маску боли. Глаза – ещё живые, но уже стекленеющие, смотрели на Лёшу с таким отчаянием, что этот взгляд прожигал глубже любого пламени.

«Зачем ты смотришь на меня так? На мусор так не смотрят…»

В ушах зазвучал крик – не просто звук, а рваный, полный ужаса и боли вой, который не заглушить ни руками, ни временем. Крик, в котором был вопрос без ответа: «Почему?»

Запах горелого мяса, резкий, приторный, въедливый, вновь ударил в нос. Лёша даже почувствовал, как тошнота поднимается изнутри, а перед глазами всё смещается, дрожит. Его собственные руки – вытянутые, беспомощные, словно тогда он пытался ухватить Максима, но пальцы скользили в пустоте.

Лёша сжал зубы.

«Нет. Не сейчас. Не перед ними. Я должен… придумать что-то…»

Он поднял глаза, выталкивая образ из сознания, но привкус гари остался на языке, а крик продолжал эхом отдаваться в висках.

– Позже… расскажу, – прошептал он. – Дайте мне прийти в себя.

Отец Саши несколько секунд молчал, не отрывая взгляда. Потом кивнул – коротко, сдержанно.

– Ладно. Тебя подвезти до дома?

– Нет, не стоит… спасибо.

Он медленно обернулся к дочери:

– Саша, прощайся с ним. Нам нужно ехать.

Девушка вцепилась в плечо Лёши, не желая отпускать.

– Мы… мы ведь ещё увидимся, да?.. – прошептала она.

Лёша едва заметно улыбнулся, натянуто, словно на треснувшей маске.

– Конечно… увидимся. Не переживай.

Когда машина скрылась за поворотом, Лёша тяжело выдохнул, словно его лёгкие только что наполнились воздухом впервые за долгое время.

Из кустов показалась растрёпанная голова Тайны.

– Они меня не заметили? – спросил он. В его голосе была боль, которую он старался скрыть от самого себя.

– Нет, – ответил Лёша. Голос всё ещё был чужим, сиплым. – Но ты бы спрятался лучше.

Тайна выбрался наружу, отряхнул одежду и нахмурился.

– Мужчина… отец твоей девушки. У него странная аура. Очень странная. Будь осторожнее. Даже без концентрации я почувствовал в нём что-то.

Лёша насторожился. «Аура»? Это слово резануло слух. Так не говорит обычный человек.

Он невольно вспомнил взгляд Виктора – прямой, тяжёлый, слишком внимательный. Будто тот не просто слушал его слова, а копался в них, искал что-то между строк, сверял с тем, что уже знает. В глазах Виктора не было отцовской мягкости, скорее холодное, сдержанное любопытство учёного, который держит под наблюдением редкий, опасный образец.

«Аура… Это слово вызывает странные ощущения. Странная, значит? Виктор ведь обычный человек… или же… нет? Не может быть… или может?»

Лёша почувствовал неприятный холодок в груди. В голове начали складываться странные картины: Виктор, который никогда прямо не говорит о себе, Виктор, который без слов давит своим присутствием, Виктор, который как будто всегда «в курсе» того, что случается рядом с ним.

А теперь Тайна – с его обожжённой культёй, с его загадочными словами, с его безразличным спокойствием, будто всё происходящее для него давно знакомо. Он не испугался ни вспышки силы, ни обугленного тела Максима, ни того, что сам едва не умер рядом. Вместо ужаса – спокойное, почти хищное принятие.

«Они оба знают больше, чем говорят. Тайна скрывает слишком многое. Виктор тоже. Но стоит ли мне бояться этого? Тот, кто потерял всё ради своих драгоценных „сокровищ“… или тот, кто молчит, пока смотрит тебе прямо в душу?»

Внутри всё сжалось. Лёша вдруг ощутил, что он посреди чужой игры. Каждый вокруг что-то скрывает, каждый играет свою роль. И даже он сам – больше не понимает, кем является.

«Я убил Максима, или тьма сделала это за меня? Тайна, Виктор… они видят во мне того, кем я ещё не стал. Или уже стал?..»

Он опустил глаза на ладони.

– Я… правда сжёг Максима?

– Да, – ответ прозвучал без малейшей эмоции. – Ты убил его. Ты был безумен. Ударная волна откинула меня, и я потерял сознание. Но мой тайник… кто-то из них украл его! Похоже, это произошло пока мы валялись без сознания! Это был мой смысл жизни!..

Лёша сжал зубы.

Убил. Я убил человека. Но почему внутри… пустота? Не боль, не ужас, а пустота. Я боюсь даже этого – своей холодности.

Он выдохнул.

– Мы найдём твой тайник, Тайна. Но сейчас важно прийти в себя и не действовать эмоционально…

– А ты, хочешь сказать действовал не на эмоциях в тот момент? – Вопрос заставил Лёшу задуматься, но он промолчал. – Ладно. Я тебя понял.

Они двинулись в сторону города. Когда Лёша, наконец, добрался домой, силы окончательно оставили его. Тайна ушёл, а он едва добрался до кровати и рухнул на неё, не раздеваясь.

Горло сжало так резко, будто в него влили кипяток. Лёша захрипел, хватая ртом воздух, но каждый вдох был мучительным, как будто лёгкие наполнялись не кислородом, а дымом. В груди застрял раскалённый ком – он жёг изнутри, отдаваясь болью в рёбра, сердце билось рвано, будто не справлялось с новой нагрузкой.

Жар охватил всё тело. Кожа горела, словно под ней закипала кровь. Казалось, что его внутренности вот-вот воспламенятся, и он вспыхнет прямо в постели. Воздух вокруг густел, тянулся горечью, пахнул обугленным деревом и гарью, и Лёша на секунду решил, что его комната горит.

Он рывком сел, едва не сорвав с себя простыню, хватая воздух, будто после долгого погружения под воду. В висках стучало, пульс гудел в ушах. Несколько секунд он не понимал, где находится: стены размывались, потолок будто наклонялся, а в груди всё ещё горел огонь.

И вдруг – пришло осознание. Он уставился на свои руки. Кожа была гладкой. Ни ожогов, ни следов обугленной плоти. Только лёгкий пепельный налёт на подушках и простыне.

Сердце ухнуло вниз.

«Я же… был изранен. Я помню, как кожа трескалась, как кровь сворачивалась от жара… но сейчас… ничего? Да что со мной происходит?!»

Холодный страх пробежал по спине. Его тело восстановилось так, будто времени не прошло. Но вместо облегчения он почувствовал пустоту, в которой дрожало одно-единственное чувство – чуждость. Он больше не ощущал своё тело своим. Оно было слишком лёгким, слишком чужим, будто внутри поселилось что-то другое, взяло под контроль и теперь лишь позволило ему пользоваться оболочкой.

Лёша поднял руку ближе к глазам и замер. Под кожей тянулись тёмные прожилки, словно вены наполняла не кровь, а нечто густое и тяжёлое. Каждое движение пальцев отзывалось лёгким зудом и холодом, словно кто-то водил по сосудам лезвием изо льда.

Он почувствовал – сила в нём была не его. Она шевелилась, дышала, словно живая.

Сердце снова ударило – но это был не тот ритм. Он слышал его глухо, глубоко, будто стучало где-то в недрах его тела, не синхронно с дыханием, не так, как должно.

«Это больше не я. Что-то другое живёт во мне. Я… или оно? Неважно. Но… я не достоин даже такого.»

Простыня под ним начала тлеть. Он сдёрнул её – ткань тут же рассыпалась в пепел. Но боли не было.

Шёпот. Пронзительный, чужой, но родной.

«Ты проснулся…»

Лёша замер, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

«Ты принял её… теперь она примет тебя…»

Его зубы заскрипели. Голос звучал внутри головы так ясно, будто кто-то стоял рядом.

– Кто… ты? – прошептал он. – Что… это?

Ответа не последовало. Лишь тихий смех, уходящий вглубь.

Это не просто восстановление. Это… рождение чего-то внутри меня. Тьма жива. Она не моя. Или я – уже её?

Лёша вскочил, чувствуя, как дрожь проходит по телу. Он больше не мог оставаться в этой комнате.

Через час он уже стоял у двери Тайны. Сердце бешено билось, но в груди – тьма, вязкая и тихая, как омут.

Дверь распахнулась. Тайна, увидев его, усмехнулся.

– Ничего себе. А я уже хотел тебя идти будить.

– Мне… как-то не спалось, – сказал Лёша, и сам удивился, насколько чужим прозвучал его голос. – Я готов… готов идти и искать тайник.

Почему я ему помогаю?.. Зачем я делаю всё это? Я теряю смысл.

Тайна оглядел его пристально. Лёша уловил, как его глаза чуть сузились.

– Так быстро согласился?.. Хм… ну ладно. Но возможно этот путь приведёт нас к смерти, ведь я не знаю, кто именно забрал тайник.

– Я всё же готов помочь тебе, правда пока не знаю почему… – твёрдо сказал Лёша.

Их взгляды встретились. Тайна смотрел без страха. Словно он и правда знал, что так должно быть.

Они шагнули в ночь. В ту ночь, где их ждали ответы.