Читать книгу Пепел и сумерки. Том 1. Восход неизбежного - - Страница 13

В коридоре роддома царила тишина, нарушаемая лишь эхом торопливых шагов. На двери висела табличка: «Операционная. Посторонним вход воспрещён». За ней решалась судьба двух жизней – матери и ребёнка.

Операция длилась уже больше часа. Молодая женщина, измождённая беременностью и одиночеством, лежала под яркими лампами. Пот с её лица стекал на подушку, дыхание было прерывистым. Врачи обменивались короткими, сухими фразами.

– Давление падает. Срочно – наркоз глубже.

– Готовим кровь, у неё сильное кровотечение.

Мелькание рук, металлический звон инструментов, запах йода и крови – всё это смешивалось в странную какофонию, где каждая секунда была на вес золота.

Мальчик появился на свет в полночь. Его достали быстро, обтерли, и первый крик разорвал воздух, пронзивший тишину как нож. В тот миг в глазах матери мелькнула слабая улыбка – она услышала его. Услышала и будто успокоилась.

Но радость длилась недолго.

Кровь хлынула так стремительно, что белые простыни окрасились багровыми пятнами. Врачи переглянулись – лица побледнели.

– Атония матки… она не сокращается! – голос акушера сорвался.

– Жмите живот, быстрее! Где кровь?!

Медсестра вбежала с пакетами донорской крови, но они заканчивались быстрее, чем успевали вводить. Вены не выдерживали, катетеры забивались.

Женщина уже не реагировала. Губы посинели, дыхание стало редким, словно каждое движение лёгких давалось ей с нечеловеческим трудом. На мониторе сердце сбоило: короткий писк – пауза – снова писк, но слабее.

– Давление сорок на двадцать… Мы её теряем!

Анестезиолог давил на грудь, акушер кричал «Адреналин!», но тело словно не слышало. Кровь текла рекой, заполняя всё вокруг. Один из врачей тихо выругался – слишком много потерь, слишком мало времени.

И вот наступил момент, когда писк монитора превратился в ровный, протяжный звук. Комната замерла. Врачи пытались ещё несколько минут реанимировать, но было ясно – всё кончено.

Один из них снял перчатки, устало опустил голову и сказал глухо:

– Время смерти… 00:47.

В этот момент младенец, завёрнутый в серую ткань, закричал снова. Его голос прозвучал как издёвка над тишиной, как крик жизни, что возник из самой смерти.

Мать так и не увидела сына.

Отец же ушёл ещё на двенадцатой неделе беременности. Исчез. Будто его и не существовало. Валера никогда его не видел, даже фотографии не сохранилось.

После смерти матери опекуном мальчика стал её брат – Василий Иванович. Мужчина крепкого телосложения, с вечно мутными глазами и бутылкой под рукой. В нём не было ни капли доброты, ни малейшего намёка на любовь.

– Ешь, что дают, сопляк. И не смей нюни распускать, – ворчал он, ставя на стол грязную кастрюлю. – Жить ты должен, а не выживать? Забудь. Кому ты нужен-то вообще?

Для Валеры детство стало бесконечным кошмаром. Каждый день был похож на предыдущий: крики, удары и густой запах перегара, въевшийся в стены и мебель так глубоко, что, казалось, дом сам источал эту вонь. Сначала он пытался не обращать внимания, затыкал уши подушкой, прятался в углах, но со временем понял – от этого не получится скрыться. Даже в тишине звуки жили внутри головы: сиплый голос дяди, тяжёлые шаги по скрипучему полу, лязг ремня о пряжку, прежде чем он обрушивался на его спину.

На улицу его выпускали редко, словно он был пленником в собственной жизни. Иногда мальчик смотрел из-за занавески на соседских детей – они бегали, смеялись, играли в мяч или катались на велосипедах. У Валеры внутри всё сжималось. Он жадно ловил каждый их смех, как будто через стекло смотрел на другой мир, куда ему нет дороги.

Школа тоже оставалась недостижимой мечтой. Дядя говорил, что «туда ходят только идиоты», и Валера, сжав кулаки, молчал, хотя сердце рвалось: он хотел учиться, хотел сидеть за партой, слушать учителя, писать ручкой по чистым тетрадным листам. Но вместо этого его дни были заполнены грязной посудой, затхлой кухней и руганью, от которой звенело в ушах.

Единственным спасением стали книги. Старые, пыльные, с потрёпанными корешками, забытые кем-то давно в шкафу. Первое время он даже боялся их брать: Василий мог заметить пропажу и наказать. Но потом понял – дяде до них нет дела. Книги для него были мусором, а для Валеры – единственным светом.

Он подолгу сидел с ними в руках, задыхаясь от запаха старой бумаги, и переносился в другие миры. На страницах жили рыцари, маги, герои, готовые вставать на защиту слабого. Там существовала справедливость, там добро всегда находило способ победить. Валера жадно вбирал каждое слово, каждый сюжет. В этих историях он чувствовал себя не беспомощным мальчишкой с синяками на лице, а кем-то большим. Человеком, у которого тоже может быть сила.

Иногда он читал вслух, шёпотом, как будто проверяя, есть ли у него собственный голос. Эти слова звучали странно в гулкой, холодной комнате, но именно так он ощущал, что жив. В такие минуты он мог закрыть глаза и представить: вместо облупленных стен – замок, вместо гневного рыка дяди – хор трубачей, возвещающих победу. И в этих фантазиях всегда находился кто-то рядом: наставник, друг, защитник. Тот, кто никогда не придёт в его реальности.

И всё же книги дарили ему надежду. Они были единственной дверью наружу, пусть даже только в воображении.

– Смогу ли я себя защитить, если придётся?.. Смогу ли я стать кому-либо нужным… – шептал Валера, засыпая на полу с книжкой в руках.

Но в реальности он был один.

В четырнадцать лет всё изменилось.

Вечер в их дворовом доме был таким же, как всегда – дешевый свет в лампочке, на столе остывшая еда в железной миске, в воздухе – густой запах перегара и табака, въевшийся в обои. Василий уже с самого утра напивался «для храбрости», и к вечеру голос в нём стал низок, почти звериный. Он шатался, бил по дверям, кричал на пустоту – а Валера лежал подальше, притиснув к груди потёртый медвежонок, чтобы шум соседних комнат не проник внутрь его головы.

Но в ту ночь что-то было иначе. Накопленные – удары, унижения, долгие ночи – начинало выпирать, как гной. Слова Василия были хуже кулаков: «Ты – проклятие. Из-за тебя она умерла!» – и в каждом таком слове жила готовность разорвать, отрезать и уничтожить.

Он клал на стол грязную бутылку и вдруг кинулся к кухне за ножом. Это не было внезапным порывом – это было холодное, выверенное действие человека, который давно решил: «надо убрать этот источник бед». В ту секунду нож в руке у него выглядел не инструментом, а решением. Лезвие блеснуло, и отражённый свет отразился в глазах Валеры так, что всё остальное притупилось.

Шаги дяди были уверенными, шумными. Он подходил так медленно, будто время растягивалось. Валера видел каждый склад лица, каждую жилку на шее, видел, как дрожит рука, сжимающая нож. Воздух вокруг пахнул горечью, потом – железом. Где-то в животе у Валеры сжался узел, выросший за годы. Сердце сжалось так, что казалось: сейчас лопнет.

Василий не кричал – он хрипел: «Ты умрёшь. Я убью паскуду, из-за которой всё началось, и меня наградят за это высшие силы!» Его речь смешивалась с плеском посуды; каждый звук стал предсмертным барабаном. И когда дядя выпрямил руку с ножом и шагнул вперёд, Валера вдруг понял – он не сможет спастись иначе, как сейчас. Бежать было поздно – дверь за его спиной была далеко, и нож был рядом.

Сработал тот инстинкт, который годами держал его в тени: спрятаться, смириться, переждать. Но в груди что-то лопнуло. Это не была мимолётная вспышка гнева – это была усталость, доведённая до точки разлома. Он помнил все удары, все ночи без мамы, все слова в пустоту, которые разъедали изнутри. И вдруг в его голове вспыхнуло: «Хватит, я больше не буду сдерживаться. Какой смысл?»

Он двинулся – не убегать, не умолять. Движение было коротким и решительным. Дядя сделал шаг, нож вынес вперед. В этот момент всё вокруг сузилось до лезвия и лица. Валера видел на нём не человека, а смерть. Он сделал то, чего не сделал раньше – не прикрылся руками, не завопил. Он рукой, охватившую свою грудь, почувствовал пульс, подумал о медведе, о тех немногих книгах, которые он когда-то тайком читал, и – резко, как удар топором, – толкнул дядю в грудь.

В борьбе нож соскользнул. Лезвие, скользя, пронзило кожу Валеры – не глубоко, но достаточно, чтобы кровь начала капать. Одна капля упала на плитку и блеснула тёмным зеркалом. Железный запах мгновенно наполнил рот: металлическая горечь, которая возвращает человека в животный мир.

Именно та капля и стала искрой.

В панике дядя пытался вырвать нож назад, сцепление рук, скрежет металла по плоту стола. По лицу Валеры потекла жара – не та, что от страха, а какая-то внутренняя, пустотная энергия, которая подтягивалась к месту раны, как зверь к добыче. Он слышал собственное сердце – лязгнувшее, громкое и чужое. Казалось, сам воздух в комнате сгущался; лампочка над столом мигнула, и тени в углах стали длиннее и плотнее.

– Точно, в тебе демон! Я знал, что нужно было убить тебя раньше! – Яростно кричал он, пытаясь бороться и взять нож.

Валера увидел, как кровь, впитываясь в трещину плитки, окрасила её тёмным, почти чёрным цветом. В этот момент что-то в нём открылось – не мыслью, не звуком, а чистым ощущением. Было, словно кто-то старый и голодный пробудился и начал пить его страх. В ушах прогудело – не просто шум, а голос, некий шепот без слов: «Кровь… сила… право на конец».

Он не осознал, что произнёс. Слово сорвалось с губ, сломленное, будто не от него: «Хватит, пора… заканчивать это». Это было скорее ритуалом, чем криком.

И тогда случилось то, что в памяти потом опишут по-разному: взрыв или выдох, вспышка, волна, давление – одно мгновение ироничного ожидания, следующее – жестокая реальность. Из груди Валеры вырвалась волна тепла, и она не была огнём, каким его обычно представляют. Это было плотное, плотоядное тепло, которое сворачивало воздух, наполняло его тяжестью и весом. Оно шевельнуло рисунки на обоях, затрепетало в зеркале, свело мышцы на лице у Василия в исступлённую маску.

Василий завопил от боли, один звук, который рвал горло – сначала удивление, потом страх, потом паника. Рука, что держала нож, задергалась; лезвие упало и вонзилось в старый стол. Но мясо не просто болело – казалось, оно расплавлялось, уменьшаясь и коптя. Пощады не было. Сначала на коже вздулись пузыри, затем – запах палёного жира, затем – более резкий, пронзительный запах, который Валера запомнил на всю жизнь. Казалось, что плачущие стены сами отгорали от этой невидимой жарой.

Он стоял, как во сне, и не мог понять: это он делает – или это делается через него? Его рука, из которой капала кровь, дрожала, капля за каплей исчезая в тёмной трещине пола. Казалось, кровь звала, и она была дверью, через которую прошло нечто. Тепло стало жарче, оно обвило комнату. Василий завалился, руки метались в пустоте, и на его губах застрял звук, похожий на благоговейный стон, который быстро перерос в хрипящее моление. Потом – тишина, наполненная стряхивающимся шипением.

Когда всё закончилось, в комнате остался запах, от которого захватывало дух: смесь палёного, железа и чего-то влажного. На полу лежало то, что когда-то было человеком – тело, сморщенное, тёмное, с пузырями и трещинами на коже. Нож вонзился в стол и капля крови стукнулась о кафель – и Валера услышал этот звук как удар реально отрезанного прошлого.

Он не плакал. Ничего не чувствовал, кроме одинаковой, хилой пустоты, которая растеклась по грудной клетке, как холодное масло. Всё было осмысленно и одновременно непонятно: он спасся, но цена была ужасна. Он почувствовал странную облегчённость – как будто узел, что тянул внизу живота, развязался. Одновременно с облегчением пришло шоковое оцепенение: «Я смог решиться на это. Я убил его».

Он пугающе спокойно смотрел на рукав, испачканный кровью. Откуда тогда в нём взялось это – сдержанность? Отчуждённое спокойствие? Он вспомнил, как в книгах герои не плачут в такие минуты – герои действуют. Но он был не героем; он был мальчиком. Мальчиком с кровью на ладони и взглядом, который уже не отображал прежних эмоций. Его собственное лицо в зеркале казалось чужим.

Память вернулась рывком: как он бежал, не разбирая дороги, пока город не растаял в серых огнях. Ноги не слушались, кровь жгла тело изнутри, хотя болело не так сильно, как должна была болеть рана: всё остальное было притуплено. Он плыл по улицам, а в голове шепталось одно: «Я могу стать свободным?..», и одновременно – «Я не хочу… мне страшно».

Ночь была пустой. Он прятался в пустых дворах, останавливался, чтобы слушать своё дыхание, и вдруг осознавал, что оно – ровное и чужое. Сердце уменьшилось до размера шарика, который катался между ребрами, то учащаяся, то едва слышимая, как будто управлялась кем-то другим.

На следующий вечер (или, может, уже через пару часов – время растаяло), он вернулся в дом. Было нелогично, но чувство в нём требовало оставить что-то, что связывало его с прошлым: тот взорванный плюшевый медведь, старый рюкзак, пара книг. Он зашёл, проскользнул по порогам, и дом казался чужим – запах палёного не ушёл, область вокруг стола была тёмной и липкой, но голос в голове говорил: «Забери то, что важно».

Он нашёл медвежонка – без глаз, со швами, как будто давно ремонтированный. Взял его, прижал к груди, и впервые ощутил, как что-то в нём дрогнуло от настоящей жалости. Медведь был единственным, кто всегда терпел. Он сунул игрушку в рюкзак. В углу, на кривой полке, лежала книга: резкая, с выцветшей надписью «Тайна мёртвых. Глава 3.» – та самая, о которой позже будут шептаться слухи. Валера не помнил, откуда она взялась на полке – может, кто-то приносил, может, она просто лежала там всю его жизнь. Но сейчас он обрадовался, что она есть. Он открыл несколько страниц и почувствовал, как символы, странные и непонятные, начинают как будто подстраиваться под его взгляд. Они не читались, а подстраивались. Кровь в его ладони – горячая, липкая – словно говорила: «Приключение началось».

Он прижал книгу к груди. Шарик в рюкзаке, книга в рюкзаке – и он вышел на улицу. За спиной дом стоял, окутанный липкой тишиной. Он последний раз посмотрел на него – и отпустил.

Так в одну ночь умер Василий. Так же в одну ночь умер Валера – не совсем человек, каким был прежде. Что родилось – имя, которое он выбрал себе позже: Тайна.