Читать книгу Юнга с броненосца «Потёмкин». Детство моряка - - Страница 11

Митя выздоравливал очень медленно. И доктор, к которому я все время приставал с вопросом, скоро ли он выпишет моего друга, сердито отмахивался от меня.

Денег, которые дал добрый дед Лука, хватило ненадолго. Опять я в своей старой кофте и в опорках бродил по рынку. Ярмарка давно уже закрылась, и на базарные заработки надеяться было нечего.

Дни становились все холоднее и холоднее. Наступала зима. Я совсем приуныл.

Однажды, когда я шлепал по лужам мимо одной из базарных лавок, меня окликнули.

– Ну, певчая птичка, что же ты думаешь дальше делать? – спросил лавочник, осматривая меня с головы до ног.

– Думаю, где бы найти хоть какую-нибудь работу, дядя, – невесело проговорил я.

– Иди ко мне! Хлопчик ты не вороватый, я знаю, – предложил лавочник. – Положу тебе рубль с полтиной в месяц, харч, сапоги, одежду и теплое жилье… А? Переживешь зиму, а там куда хочешь, если не понравится.

Узнав, что надо у него делать, я согласился. «Ладно, – решил я, – пробуду у купца, пока Митя окрепнет после болезни. А там сбегу».

К вечеру того же дня я уже шел на Холодную гору, в дом Семена Семеновича Ферапонтова.

Купец второй гильдии Ферапонтов был небольшого роста, щупленький пожилой человек с реденькой бородкой и такими же реденькими с проседью усами. Злые и хитрые, всегда беспокойно бегающие глаза выдавали его характер. Мне сразу показалось, что он похож на паука, осторожно подбирающегося к своей жертве.

Жена Ферапонтова, хилая, болезненная женщина, постоянно хворала, и потому в доме всем хозяйством правила стряпуха Авдотья – старуха лет шестидесяти.

В дворовом хозяйстве у купца были две выездные лошади, корова, овцы, много индеек и кур, амбар со всевозможными продуктами и соленьями в одной половине и мукой, овсом и прочим – в другой.

В мои обязанности по дому и двору входило наполнять водой стоявшие в прихожей бочки, колоть и приносить дрова и уголь в дом, к печам. Кроме того, я должен был ежедневно мыть полы, помогать старухе готовить обед, месить тесто для хлебов и калачей. Каждое утро я чистил сапоги, ухаживал за всей живностью двора, был на побегушках.

Труд оказался тяжелым и изнурительным для моих детских сил. Он скоро довел меня до отупения и опротивел так, что я не знал, куда деваться.

Спал я на большом сундуке в кухне за печью, на каком-то тряпье. День у меня кончался обычно поздно вечером, и я падал и засыпал как убитый.

Через месяц хозяин выдал мне старые, залатанные сапоги неимоверных размеров, в которых я, бегая целый день, натирал ноги до крови.

У Мити жизнь сложилась удачнее моей.

В больнице он подружился со своим соседом по койке Митрофановым, который меня пристыдил за несвоевременный рассказ о Баклажане. Митрофанов был мастером пряничного дела и работал в мастерской фабриканта Павловского.

Своими вкусными изделиями Митрофанов завоевал в Харькове известность. Так и говорили тогда в городе: «Митрофановские пряники».

Кроме того, Митрофанов оказался человеком доброй души.

В последнее время я стал реже бывать в больнице и потому очень обрадовался, когда однажды дверь кухни, где я в это время мыл посуду, открылась и на пороге появился Митя.

Он был уже совсем здоров, хорошо одет и сиял, как новый пятак.

Сунув мне в руки полный узелок митрофановских пряников, он, торопясь и захлебываясь, стал рассказывать, что с ним произошло.

Оказывается, Митрофанов, присмотревшись к Мите и узнав, кто он и откуда, решил взять его к себе. Жили они с женой без нужды, детей не было, а Митя им понравился.

Митя рассказал, что уже работает учеником у Митрофанова, мастер и его жена добрые люди и заботятся о нем.

– Если уж очень соскучишься по матери, – сказали они Миге, – не будем держать, поедешь домой, а пока живи. Выучишься, будешь мастером, получишь специальность.

Я был рад за своего друга.

Мы вволю наговорились и напились чаю с пряниками, угостив и бабушку Авдотью.

Проводив Митю, я задумался. «Ведь он счастлив, – размышлял я, – нашел себе пристанище, живет в достатке. Разве он теперь захочет возвращаться в Севастополь к беспросветной нужде?»

…Дни мои в доме Ферапонтова тянулись однообразно. По вечерам к купцу часто приходили гости. Бабушка спала, а я долго сидел в кухне на своем сундуке-постели, ожидая, когда хозяева велят накрывать на стол. Подавал в столовую шумевший самовар, который еле мог поднять. Приносил всевозможную снедь; гости долго и много ели, а я дремал в кухне, ожидая их разъезда.

Иногда в свободные вечера при тусклом свете маленькой коптилки я читал «Жития святых» – единственную книгу, которая оказалась в доме у купца, или, забравшись на печку, слушал бабушкины сказки. Иной раз и я рассказывал о моей бродячей жизни, стараясь выдумать что-нибудь смешное. Бабушка Авдотья любила посмеяться «с озорника Васютки», как она меня называла.

Деньги мне хозяин платил исправно, но с одеждой и обувью, обещанной при найме, тянул, жадничал.

Бегая иногда по поручению хозяев в магазины, я заходил на Каретную улицу к Мите, и, если он бывал дома, мы забирались куда-нибудь в укромный уголок и сидели, вспоминая свой родной Севастополь.

Я чувствовал, что Митя тоже сильно скучает по Севастополю. Но неожиданно выпавшее ему счастье утешало его, и он принимался уговаривать меня скорее покончить с Ферапонтовым и переселяться к нему в комнатку. Об этом говорила и жена Митрофанова, женщина добрая и сердечная.

Но я стеснялся принять это предложение.