Читать книгу Юнга с броненосца «Потёмкин». Детство моряка - - Страница 2

Я начну свой рассказ с одного из самых ранних впечатлений моего детства. Мне шел тогда восьмой год.

Было это осенью. У нас в Крыму осень бывает долгая и теплая. Ярко, словно летом, светит солнце, ласково манит к себе лазоревое море.

Севастопольские рыбаки знают, что в эту пору особенно хорошо ловится рыба, и стараются не пропустить ни одного дня.

В то запомнившееся мне утро все как будто предвещало благоприятную погоду для выхода в море.

Мы с матерью вышли на берег проводить отца. Шесть весельных баркасов были уже спущены на воду. Рыбаков, как обычно, провожали близкие. Они давали им добрые напутствия и желали хорошего улова.

В этот раз вместе со своим отцом, тоже рыбаком, уходил в море мой закадычный дружок Митя Соколов. С торжеством глядя на меня, он махал мне рукой с баркаса.

– Батя, а батя, возьмите и меня! – просил я, не отступая ни на шаг от отца.

– Ступай домой, говорят тебе! – строго прикрикнул на меня отец и, торопливо попрощавшись с матерью, прыгнул в отходивший баркас.

Смертельно обиженный, я вырвал свою руку из руки матери и, не оглядываясь, убежал за прибрежные камни, чтобы дать волю слезам.

Когда баркасы скрылись в море и берег опустел, я понял, что плакать бесполезно, и решил заняться делом.

Я достал из кармана удочку-закидушку, на всякий случай всегда находившуюся со мной, нанизал на крючки кусочки устриц и занялся рыбной ловлей.

К полудню подул резкий норд-ост. Вода в бухте покрылась густой рябью, и рыба перестала клевать. Пришлось свернуть удочку и идти домой. Жили мы совсем недалеко от берега. Из окон нашего маленького домика хорошо была видна Северная бухта.

К вечеру поднялся шторм. Я сидел у окна, смотрел на море и думал о своем друге Мите. Как он там сейчас борется с волнами? Завтра небось будет перед всеми задаваться, что в такой шторм в море был. А мне нечем будет похвастаться… И досада и обида на отца все больше меня одолевали.

Рыбаки не возвращались.

Я не выдержал и побежал на берег. Вслед за мной пришла туда и мать. Здесь собралось много народу. Все с беспокойством всматривались в морскую даль: не покажутся ли рыбацкие баркасы?

– Ох, нехороший ветер для рыбаков, – покачивая головами, говорили старики.

А море шумело все сильнее и сильнее. Огромные, с белыми пенистыми гребнями волны стремительно катились одна за другой и разбивались о прибрежные камни.

Вскоре вся даль моря и неба закрылась густыми и темными тучами. На кораблях, стоявших в бухте, зажглись огни.

Так, ничего не дождавшись, мы с матерью ушли домой. Дома мои братья и сестренки, забравшись на кровать, плакали от страха.

В тот вечер я уснул поздно. А мать и совсем не спала. Просыпаясь среди ночи, я слышал ее горячий шепот: это она молилась о том, чтобы наш отец благополучно вернулся домой.

Вот что рассказал нам потом отец об этих страшных часах, проведенных рыбаками в открытом море.

Зыбь пришла с востока. Она катилась сизой, стального цвета полосой, подхватила на свои гребни баркасы, а затем стремительно опустила их в глубокие водные ухабы.

Надвигался бора – зловещий ветер с северо-востока, враг рыбаков.

Паруса на баркасах давно уже были скатаны, мачты завалены и уложены под борта. Сильными взмахами весел гребцы направляли свои баркасы против волн, держа курс к Балаклавской бухте. От напряженной гребли, от напора воды весла в руках у рыбаков трещали, грозя ежеминутно сломаться.

Чем ближе к берегу плыли рыбаки, тем круче становились волны, свирепей бушевал ветер.

И вдруг сквозь шум бури и хлынувшего ливня послышались призывающие на помощь человеческие голоса:

– Спаса-а-ай! Гибнем! К на-ам!.. Спаса-а ай!..

При яркой вспышке молнии гребцы с ближнего баркаса увидели, как две громадные пенисто-белые волны накрыли перевернутый баркас Соколова и сомкнулись над ним. Напрягая все силы, рыбаки направили свои баркасы к этому месту. Но на бурной поверхности моря, изредка освещаемой молниями, ничего не было видно.

Рыбаки уже повернули назад, когда раздался слабый детский крик. Все вспомнили: «Сын Соколова!»

С силой табаня веслами, рыбаки бросились на помощь. И когда голова Мити показалась над волнами, мой отец, подцепив острым багром за одежду, втащил его в баркас.

Еле живого, наглотавшегося воды мальчика тотчас завернули в фуфайку.

А ветер все крепчал и крепчал. Он рвал в клочья белую пену волн, все с большей силой и яростью обрушивая их на рыбаков.

Вместо плавной, килевой качки начался стремительный, бестолковый то килевой, то бортовой крен, не позволяющий баркасам сохранять устойчивость. Они уже не скрипели, а трещали, словно готовясь рассыпаться. Еще минута-другая – и многим казалось: конец…

– Правь, правь… Лево на борт… Право… – раздавались в темноте хриплые голоса.

Захлебываясь горько-соленой водой, напрягая последние силы, гребли рыбаки на чуть видимые огоньки балаклавского берега. Минуты казались вечностью. Руки отказывались служить.

И вдруг во мгле тяжелой и страшной ночи вспыхнули один за другим несколько белых огней фейерверка и упали в воду недалеко от рыбаков. Вслед за этим по поверхности вздыбленных волн заскользили лучи прожекторов.

Надежда на спасение придала людям энергии.

– Эй, живо сигналить! – послышалась команда.

Но ответные сигналы уже не потребовались. С военных кораблей, вышедших из Балаклавской бухты на спасение тонущих, заметили плясавшие на волнах баркасы. Через некоторое время рыбаки услышали команду, раздавшуюся с мостика корабля:

– Приготовиться при-и-нять концы!

Корабли тоже испытывали жестокую качку. И все же ловкие и сильные военные моряки сумели взять баркасы на буксир.

С большой опасностью и риском для себя отважные матросы провели баркасы между коварными подводными рифами в бухту.

Когда я утром проснулся, кровать матери была пуста. Я вскочил и, перепрыгнув через спавших на полу сестренок, выбежал на улицу.

Шторма как не бывало. Ярко светило солнце, и море ослепительно синело, покрытое легкими белыми барашками.

Я решил пойти на берег и вдруг увидел отца и мать, направлявшихся домой. Подбежав к отцу, я поздоровался с ним, поцеловал его шершавую, пахнувшую морем руку.

Отец, какой-то необычно суровый, с усталым, измученным лицом, потрепал меня по голове и проговорил:

– Вот видишь, Василий, как хорошо, что я не взял тебя в море…

– Упаси боже и помилуй, – проговорила мать и, тяжело вздохнув, перекрестилась.

Я, еще ничего не понимая, поглядывал то на нее, то на отца.

– Ну, иди на берег, да ненадолго, – разрешил отец. – Там твой друг Митяй…

Не договорив, отец махнул рукой и отвернулся. Никогда я еще не видел его таким расстроенным. Почувствовав в словах отца недоброе, я бросился на берег.

В толпе громко плакали и причитали женщины. Ребятишки, держась за юбки матерей, оглушительно ревели. Митя стоял, кутаясь в большую фуфайку, доходившую ему до колен, тоже плакал и что-то рассказывал окружавшим его людям. Тут же я заметил, что две женщины повели домой Митину мать, которая почему-то не могла идти сама.

Я подошел к другу, прислушался к его рассказу и понял: с этого дня мой друг Митя стал сиротой. Я обнял его за плечи и почувствовал, как дрожит под фуфайкой его худенькое тело.