Читать книгу Юнга с броненосца «Потёмкин». Детство моряка - - Страница 8

– Держитесь меня, – сказал нам Баклажан. – Со мной не пропадете.

Гриша хорошо знал окрестности Харькова.

Он привел нас за город, к речке Торец, где среди густых разросшихся верб возвышалась железнодорожная водокачка. Здесь, на самом берегу, в старом укромном шалаше мы нашли себе временное пристанище.

Накопим немного денег, чтобы не стыдно было с пустыми руками возвращаться домой, а тогда и поедем. Так надумали мы с Митей.

Ночуя у речки, днем мы делали вылазки в город на базар. Таскали у торговок хлеб, пирожки и картошку, которую у шалаша пекли на углях.

Это было легкое и вольготное житье, которое нам сначала даже понравилось. Стояли ясные летние дни. Славно было купаться по утрам в теплой воде тихой, текущей в зеленых берегах реки, а вечерами, сидя у костра, слушать интересные рассказы Баклажана о его похождениях.

О нашем лагере на берегу знал только машинист железнодорожной водокачки. «Дед Лука – деревянная нога» – так прозвали его ребятишки за деревянный костыль вместо ноги. Это был крепкий, плотный старик с большой курчавой бородой, молчаливый и с виду строгий.

Мы с Митей сначала побаивались деда и старались спрятаться при его приближении. Но Баклажан нас успокоил.

– Чего вы трусите? Дед Лука добрый. Он меня давно знает и никогда не прогоняет отсюда. Только все уговаривает: «Ой, Баклажан, бросил бы ты свои нехорошие дела. Плохо кончишь». А я ему: «Погодите, дядя Лука, вырасту, тогда брошу. Работать пойду». Вот увидите, он нам гостинец принесет, – со смехом закончил Баклажан.

И правда, однажды вечером, когда мы сидели всей компанией у костра и ждали, пока закипит чайник, со стороны водокачки послышалось постукивание дедовой деревяшки. Подойдя к нам, он поздоровался и присел у огня, хмуро поглядывая из-под мохнатых бровей. Потом вытащил из карманов связку сдобных бубликов и кулечек с леденцами и положил перед нами.

Сначала все молча пили чай с вкусным угощением. Потом Баклажан попросил:

– Дядя Лука, расскажите про войну.

– Про войну-то? – задумчиво переспросил дед, глядя на огонь. – Ну что ж, можно и про войну. А ну, слухайте.

Поудобнее уложив свою деревянную ногу, он стал рассказывать про турецкую войну, про высокие горы Карпаты, где померзло в снегах и погибло от турецких пуль много русских солдат. Там и дед Лука потерял свою ногу.

О турецкой войне я не раз слышал от отца, который в ней тоже участвовал. Рассказ деда Луки напомнил мне дом, и вдруг очень захотелось в Севастополь.

– Нет, – сказал я на следующий день Мите, – не хочу больше ходить с Баклажаном воровать у торговок. Не для этого мы сюда приехали. Лучше пойдем поищем какой-нибудь работы. Заработаем поскорее денег и поедем домой.

Митя согласился со мной.

От Коржа советовал нам уйти и дядя Лука, с которым мы скоро так подружились, что даже стали заходить к нему в гости в хибарку при водокачке.

…Шел июль. Приближалась жатвенная пора. В это летнее время особенно многолюдны были харьковские базары и ярмарки. Люди торопились купить все нужное до начала полевых работ и продать по сходной цене.

И мы с Митей решили отправиться на базар искать работу. Ярмарочная площадь битком набита возами с крестьянским добром, построенными наспех палатками-ларями, в которых выставлены напоказ всевозможные товары и разная снедь. Среди общего базарного гомона то там, то здесь раздаются звонкие голоса ларечников и лавочников, зазывающих покупателей, гремят органы каруселей, надрываются до хрипоты хозяева кочующих цирковых и иных зрелищных балаганов, приглашая посмотреть «чудо-юдо» с двумя головами, или женщину-рыбу, или шпагоглотателя. В толпе мелькают яркие костюмы цыган и цыганок.

Вот бородатый цыган, держа на толстой цепи огромного старого медведя, заставляет его показывать, как «мужик пьет водку», как он «пьяный валяется». А тем временем у зазевавшихся людей, окруживших тесным кольцом цыгана и медведя, вытаскивают из карманов кошельки, из корзинок всякую снедь. Пойманных воришек тут же нещадно бьют под бурное одобрение толпы.

Скрипят кольца высоко взлетающих в воздух качелей, в «живых рядах» хрюкают и визжат свиньи, неистово кукарекают петухи.

Полуголодные и оборванные, бродили мы с Митей по ярмарке в поисках работы. Но работы пока не находилось.

У одного рыбного лабаза мы увидели сидящего прямо на земле слепого старика. Старик крутил ручку какого-то незатейливого инструмента с двумя жильными струнами. Перебирая пальцами струны, которые издавали протяжный звук, напоминавший гудение рассерженного шмеля, старик негромко пел:

Мы остановились и стали слушать. У ног старика стояла небольшая железная тарелка. Проходя мимо слепого, крестьяне и крестьянки останавливались послушать, доставали мелкие монетки и, почему-то крестясь, бросали их в тарелку.

Вдруг Митя толкнул меня в бок и, кивая на старика, шепнул:

– Вась, а что, если и нам так попробовать?

– Чего попробовать? – спросил я с недоумением.

– Ну-у, петь… Только не Лазаря, а что-нибудь другое.

И тут я, наконец, понял его. Обрадованно обняв своего друга, я потащил его из базарной толпы на речку, к нашему убежищу. По дороге все обмозговали.

Мы быстро постирали в реке свои грязные и начавшие уже рваться тельняшки, заштопали на них дыры и принялись за фуражки. Козырьки полетели в реку, а из подкладки сделали ленточки. Получились настоящие бескозырки. Мы надели на себя эту самодельную матросскую форму и тут же начали репетировать песни.

Наши голоса звонко разносились по тихой реке. В шалаше никого из нашей уличной компании не было: Корж еще несколько дней назад увез всех из Харькова на промысел. Он и нас с Митей звал с собой, но мы отказались. Пение услышал только дед Лука с водокачки.

– Тю-ю! С ума вы сошли, хлопцы, – удивленно проговорил он, появляясь вдруг из-за кустов. – Какого беса разголосились?

Мы объяснили машинисту свой план, что таким образом думаем заработать на дорогу домой. Выслушав нас, старик одобрительно закивал головой.

– Так, так, детки мои золотые, голосистые петушки! Вот это дело! Хвалю за правильное решение. Давно вам пора подаваться домой. Там ваши мамки, наверное, по вас все глаза выплакали.

За это одобрение мы с чувством спели ему матросскую песню «Раскинулось море широко». Старик прослезился, а когда мы кончили, подошел к нам и крепко расцеловал.

Мы обрадовались, что деду Луке понравилось наше исполнение, поверили в завтрашний успех, залезли в свой шалаш и уснули безмятежным сном.

На следующий день с утра ярмарочная площадь огласилась двумя звонкими голосами.

В матросских полосатых тельняшках и бескозырках, в латаных брюках и босиком мы стояли на самом людном месте и пели. Пели о море и кочегаре, умершем на вахте у топки корабля.

Вокруг нас собралась толпа. Когда мы кончили, Митя стал обходить публику с фуражкой-бескозыркой в руках и просил «не отказать в подаянии сиротам погибших отцов-матросов».

В тот день мы собрали щедрую дань.

Правда, несколько раз нас гонял блюститель порядка – жирный, пузатый городовой. Но мы переходили с места на место и, надрываясь до хрипоты, продолжали петь свою любимую песню.

Мы чувствовали какое-то удовлетворение, видя, что наше пение нравится людям, а в карманах у нас звенели монеты, обещая сытный ужин.

В этот вечер осуществилась наша давнишняя заветная мечта – мы всласть покатались на карусели и поели мороженого.

После утомительного «рабочего» дня первый раз за долгое время мы, сытые и довольные собой, спали под настоящей крышей – на полатях постоялого двора.