Читать книгу Дворец Америго - - Страница 9

Муравейник представлял собой огромный комплекс из нескольких двадцатиэтажных зданий, не просто стоявших неподалёку, но будто склеенных между собой в единую систему. Они стояли столь близко, что с крыши каждого из них можно было просто перепрыгнуть на крышу другого. При возведении фасад, хоть и выглядел угрожающе, слабо отличался от фасада любого другого многоэтажного здания в спальном районе – теперь же, десять лет спустя, он, словно каменная стена заброшенного замка, зарос плющом из сверкающих неоном самодельных вывесок, незаконно достроенных балконов, сушилок для белья, длинных кривых антенн, горшков с цветами, овощами и фруктами, решёток, нагромождений кондиционеров, бегущих взад-вперёд труб и кабелей. Разбитые местами окна были закрыты картоном, профлистом, где-то открывшиеся дыры попросту заделали кирпичом. Вместо однотонного покрытия теперь фасад красовался множеством цветов: тускло-жёлтым, тёмно-зелёным, голубым, чёрным и белым, но превалировала, конечно, оранжевая слабость ржавчины. В каких-то окнах свет горел, в каких-то нет, где-то наружу бились лучи фиолетового и голубого, где-то виделось колыхающееся свечение газовых ламп. Снаружи одного из балконов, на кое-как закреплённых балках, сидело несколько мужчин, ведущих какой-то ремонт. Муравейник бурлил, гудел, скрипел, он по-настоящему дышал.

Майк не решился парковать автомобиль рядом с этим жилым комплексом, а потому приказал автопилоту удалиться на безопасное расстояние. Казалось, что даже Джим, недолюбливающий эту технологию, одобрил решение спутника своим спокойным взглядом. Они подошли ко входу в многоэтажный лабиринт и оглянулись вокруг. На первом этаже раскинулись лавчонки, всевозможные бытовые и продуктовые магазины, сомнительные кафе, вокруг которых взад-вперёд сновали бедно одетые люди. В проходах были свалены порванные чёрные мешки с мусором, из которых вытекала какая-то мутная жидкость, а вдоль её ручейков бегали голодные крысы. Там же рядом висели вывески с рекламой медицинских услуг, в том числе и стоматологических. У уже закрытой прачечной стояла очередь из людей с вёдрами: они набирали воду из вытягивающих свою шею из асфальта фонтанчиков.

Джим подал Майку знак следовать за ним и с заметной неохотой направился к одному из узеньких проходов, сквозь которые можно было попасть внутрь Муравейника. Уже на подходе к нему О’Брайен почувствовал этот тошнотворный запах, являвший собой смесь благовоний, мочи, гниющей рыбы, угля и приготовляемого мяса. С каждым шагом вглубь становилось всё темнее и темнее, на смену лучам заката пришёл блёклый зеленоватый свет наружных ламп. Майк проследовал за стариком ещё дальше вглубь и вскоре оказался на такой же узкой улице, бегущей в две стороны от входа. Джим осмотрелся и быстрым шагом направился налево. Они прошли ещё метров двести, после чего оказались перед узкой металлической дверью, на которой была нарисована эмблема компании «Джойс и Хантер». Старик громко постучал и нетерпеливо посмотрел в окно второго этажа над дверью. В ней на мгновение показался чей-то силуэт. Взгляд Майка скользнул по длинной стене вверх, к небу, но вместо чистого ночного полотна над Муравейником раскинулась измазанная грязными облаками серость. Быть может, именно это видят в последние мгновения своей жизни сорвавшиеся в расщелину скалолазы.

Через минуту дверь со страшным скрипом отворилась, и заспанный мужчина впустил Джима с Майком внутрь небольшого административного помещения, переоборудованного под склад. Света на первом этаже не было, мужчина провёл гостей в смежную со складом комнату площадью всего в метра три, где свет всё-таки горел, но очень тускло: одна маленькая лампочка с трудом освещала даже такое маленькое помещение. Мужчина протёр заспанные глаза, широко зевнул, хлопнул себя ладонями по лицу и тут же принял строгий, серьёзный вид.

– Давно тебя не видел, – сердито сказал мужчина Джиму. – Если ты по поводу велосипеда, то я его уже месяца четыре не видел. Кто-то из захожих стащил.

– Я про него уже и забыл, – равнодушно ответил старик. – Мы по делам, ненадолго. Если кто-то будет меня искать – скажи, что я уже ушёл. Зонтики есть?

– Нет. С чего бы я тебе должен помогать? Твой дружок меня так отсюда и не вытащил, а ведь обещал.

Мужчина чиркнул спичкой о крохотный коробок, поднёс стремительно убивающий сам себя огонёк к лицу и закурил сигарету. Потянуло неприятной горечью.

– Решения не я принимаю. Ты знаешь правила.

– К чёрту правила, я уже пятый год здесь гнию, – рявкнул мужчина и схватил Джима за одежду. – Что мне будет от того, что я тебя прямо здесь прикончу? Хуже уже всё равно не станет.

– Я не сомневаюсь, что ты можешь это сделать, и даже не буду просить своего спутника тебе мешать, но ты сам себя загнал в это положение, – спокойно ответил Джим, ни капельки не испугавшийся своего взбесившегося знакомого.

– Знаю, знаю, – согласился мужчина и отпустил старика. – Но это всё мне порядком надоело. Если Хантер знает, что у меня ни черта не получается следить за этим зоопарком, то почему не вышвырнет отсюда?

– Коннор, послушай, к тебе здесь все привыкли. Да, ты сильно облажался, но даже те правила, соблюдение которых тебе всё-таки удаётся обеспечивать, уже сильно помогают. Я думаю, что господин Хантер не хочет рисковать, ставя на твоё место кого-то другого, но я могу только догадываться, он передо мной не отчитывается.

– Прошу прощения за эту сцену, – сказал Коннор, повернувшись к Майку. – Не обращайте внимания.

– Нам бы всё-таки зонтик, – скромно попросил Джим.

– Говорю же, нет у меня никаких зонтиков. Могу предложить дождевик, но у меня он всего один.

– Достаточно. Мне не потребуется, – сказал старик.

– Куда вы сегодня? Уже поздно, я бы не стал разгуливать.

– Вот сюда, – Джим протянул Коннору бумажку с именами погибших наёмников и их адресами.

– О, ну я могу только посочувствовать. За последнее время там стало ещё хуже, я стараюсь бывать как можно реже. Не уверен, что вы пройдёте просто так.

– Могу себе представить. Вашингтон у себя?

– Да, дочка тоже. Можете остановиться у него на ночь. Я оплачу.

Коннор подошёл к узкому деревянному шкафу в углу комнаты и достал из него смятый плащ-дождевик. Он был весь в грязных разводах, и даже издалека от него доносился странный запах. Коннор слегка отряхнул плащ и протянул его Майку, который с изрядной неохотой взял его в руки. Местами он был липким, где-то заплыл жиром и оставлял неприятные следы на пальцах.

– Спасибо. Надеюсь, что господин Хантер всё-таки что-нибудь для тебя придумает, – с широкой улыбкой поблагодарил знакомого Джим.

– А ты замолви словечко. Он к тебе прислушается.

– Я это уже давно сделал, – сказал Коннору на прощание старик и вместе с Майком вышел на улицу.

Внутри они были всего несколько минут, но за это время успело ещё сильнее потемнеть. Майк включил фонарик.

– Наденьте плащ. Поверьте, он вам пригодится.

Майк не стал спорить со стариком; осторожно, стараясь как можно меньше касаться водоотталкивающей ткани, он всё-таки нацепил плащ поверх верхней одежды.

– И выключите фонарик. Он будет привлекать лишнее внимание.

Они продолжили свой путь в темноте. Каким-то образом старик ориентировался в этом жутком лабиринте. Они долго пробирались по длинным улицам, несколько раз прошли сквозь первые этажи зданий, лишь чтобы снова оказаться в таком же узком переулке, как тот, из которого они только что вынырнули вовнутрь помещения. Тротуар был испещрён трещинами и глубокими невысыхающими лужами, мутными от грязи. Каждый раз, заворачивая за угол, Майк пригибался, пытаясь не влететь головой в страстные сплетения кабелей и труб, с которых всё время что-то стекало вниз с верхних этажей. То и дело слышался всплеск воды, и тут же где-то неподалёку начинали шелестеть бегущие ручейки. О’Брайен очень быстро понял, зачем ему был нужен дождевик. Всё было в грязи, в мерзких на вид разводах. Повсюду лежали опорожнённые прямо тут же мешки с мусором, брошенные доски и инструменты, сломанные куски труб, трёхколёсные детские велосипеды. Несколько раз на глаза Майка попадались лежащие посреди такой груды грязи спящие люди.

Наконец Джим остановился перед дверью, рядом с которой на стене красной краской были выведены какие-то названия. Старик дёрнул на себя дверь и вошёл внутрь здания. К мерзкому купажу уличных запахов добавилось влажное дыхание гнили. Майк поднялся за Джимом по узкой лестнице и оказался в длинном коридоре, бегущем на несколько сотен метров вперёд. Здесь тоже по стенам и по потолку бежали провода, кое-как связанные и закреплённые вместе. Какие-то двери были закрыты огромными ржавыми решётками, с которых к полу свисали тяжёлые цепи с замками, какие-то были открыты, из них доносились разговоры и музыка. Кто-то играл на губной гармошке. Мимо за крысой пронеслась рыжая кошка. О’Брайен был столь заворожён происходящим, что чуть не потерял из виду Джима, который спокойно продолжал идти куда-то вперёд. Когда он наконец нагнал старика, тот спокойно заметил:

– Не стоит лишний раз останавливаться. Если подумают, что вы не местный, то может что-нибудь случиться.

– Куда мы идём?

– К моему хорошему знакомому Вашингтону.

– Его так и зовут?

– Он переехал сюда из Гонконга лет тридцать назад. Большой поклонник Америки, поэтому взял себе новое имя. Для него такие места не в новинку. Это ведь там поняли, что можно поселить человека в конуру, а он ещё и рад окажется. Ничего удивительного, что здесь сделали то же самое.

– Сколько человек тут живёт?

– Где-то пятьдесят тысяч. Удачи их всех посчитать.

– Так много?

– А что? Тут есть и школа, и детский сад, куча врачей, магазинов. Есть даже храм. Это настоящий город в городе. Но для бедных.

– Я, может, лезу не в своё дело, но что не так сделал Коннор? Тут какие-то проблемы?

– Скоро узнаете, потому что они нас коснутся. Но не стоит его лишний раз винить. Такие места ломают даже самых сильных людей.

Они поднялись по лестнице на несколько этажей, проскочили мимо двух буйствующих пьяниц и наконец оказались в небольшом закутке с шестью дверьми. Джим подошёл к той, что выглядела дороже всех, поправил криво стоящий у порога буддистский алтарь и постучал. Не прошло и трёх секунд, как дверь распахнулась, и из-за неё возник невысокий полный мужчина. Лицо его тут же расплылось в широкой улыбке. Энергично пожав руку старику и добродушно кивнув Майку, Вашингтон пригласил спутников к себе в квартиру. Назвать её квартирой, впрочем, язык не поворачивался. Сразу направо от двери располагалась душевая и туалет, слева – встроенный в стену шкаф и несколько десятков переполненных полок. Чуть дальше начиналась единственная комната, совмещённая с кухней. В такой квартире даже одному человеку было тесно, теперь же вместе с хозяином Майк с Джимом заняли всё свободное место. Рядом с маленьким окошком, завешенным вместо занавесок сушащейся одеждой, стояла трёхэтажная кровать, верхний уровень которой почти касался потолка. Любой другой хозяин, наверное, должен был бы быть раздражён таким столпотворением, но Вашингтон был счастлив встретить своих гостей. Он гостеприимно расположил их на крохотном диванчике, стоявшем вплотную к кухонному гарнитуру, разложил перед ними пластмассовый столик и налил в стаканчики какое-то подобие сока. Майк не стал спрашивать, что это такое, и просто выпил, последовав примеру Джима. Жидкость неприятно обожгла горло, но уже через несколько мгновений стало тепло и приятно.

Каждый уголок, каждый свободный кусочек стены в этой квартире использовался с максимальной эффективностью. Всё выполняло несколько функций, складывалось и раскладывалось, обладало десятком скрытых маленьких ящичков, на которых на бумажных стикерах было подписано содержимое. В квартире был и компьютер, и телевизор, и даже нашлось место для небольшого музыкального центра.

– Джим, дружище, ты бы знал, как я рад тебя видеть. Я каждый раз беспокоюсь, думаю, не случилось ли что с тобой. Но никогда не случается. Ты с другом по делам?

– Да, мы…

– Не говори, меньше знаешь – крепче спишь. Я не хочу проблем. Сам понимаешь. Я из вежливости спросил.

– А где Джулия? Коннор сказал, что она тоже здесь, – спросил Джим, снимая шапку.

– Она пошла к зубному врачу. Должна скоро вернуться.

– В такой час?

– Ты знаешь, как это с господином Ли бывает, – со вздохом, но не спуская с лица улыбки, ответил Вашингтон и, повернувшись к Майку, добавил: – Золотые руки. Ходил к нему на днях, попросил вставить зуб, да чтобы подходил к другим. Он вставил зуб с четырьмя дырками.

– Только не эти шутки, прошу, – ответил Джим, явно услышавший эту шутку не в первый раз.

– Стоматологи? Здесь? – недоверчиво спросил О’Брайен.

– А как же. Чего здесь только нет. В Муравейнике вообще с такими вещами проще. Ни лицензий, ни разрешений. Если умеешь что-то делать – берись и делай. Как в старые добрые.

– У тебя есть здесь карта? – спросил Джим товарища. – Завтра на самый край южного квартала пойдём, не хотел бы вслепую там мыкаться.

Вашингтон вскочил на ноги, подошёл к стене и выудил с одной из полок аккуратно сложенную самодельную карту со множеством пометок, сделанных разными ручками и карандашами. По всей видимости, она развивалась вместе с Муравейником, то и дело обрастая новыми внутренними адресами, улочками и достопримечательностями. Джим с благодарностью принял карту и попросил товарища занять О’Брайена каким-нибудь разговором, пока составляет маршрут.

– Джим сказал, что вы приехали сюда из Гонконга. Как там живётся?

– Как сейчас – не знаю. В своё время было плохонько. Я много лет перебивался временными работами: образования-то не было. Надорвал здоровье на стройках, к бумажной работе у меня сердце не лежит.

– Могу понять. А сюда как попали?

– Через Мексику. Это, конечно, неправильно, но других вариантов у меня не было. Я бы, наверное, мог сейчас как-то вопрос с легализацией решить, но уж слишком это утомительно. Да и зачем? Поверьте, миграционная служба в Муравейник не заглядывает.

– Ну, льготы всякие получать можно…

– А я их заслужил? – с усмешкой спросил Вашингтон.

– Почему вы поселились здесь? Американская мечта выглядит совсем не так.

– Знаете, в Гонконге я жил практически в таком же месте. Одно снесли, я переехал во что-то похожее. Когда приехал сюда, то какое-то время жил в маленьком домике, но аренда так сильно подорожала, что я был счастлив сюда перебраться одним из первых. Дело привычки, даже неудобство научаешься сносить. Тут всё такое живое, столько людей. Со стороны, конечно, кажется, что здесь какой-то разгул варварства, но на самом деле всё более-менее тихо, дружно. Бывают и неприятности, но разве в других местах этого нет? У нас и своя полиция здесь даже есть. Но вы правы, жена меня в конце концов тоже не поняла.

– А дочка?

– Ей нравится у меня бывать. Мать недовольна, что я Джулию отпускаю гулять одну, но что вы прикажете, привязать её к чему-нибудь? У меня и не к чему. Но вообще девочка замечательная, я так рад, что у неё всё хорошо складывается. Давайте я вам фотографии покажу.

Вашингтон подошёл к кровати и выудил из-под неё металлический несгорающий ящик со множеством отсеков. Вскоре из него показался потрёпанный фотоальбом в кожаном переплёте. Мужчина не глядя открыл его на привычном месте и, подсев к О’Брайену, начал показывать детские фотографии Джулии. Девчонка и правда была очень красивой, на отца она была не сильно похожа, но передавшаяся по наследству широкая улыбка отбрасывала любые сомнения в родственной связи. Фотографий было немного; чем старше становилась дочь, тем реже и реже встречались в альбоме её снимки. Вашингтон объяснил, что она вместе с матерью переехала в другой штат и свободного времени на такую длительную поездку у неё почти никогда нет, но всё-таки два-три раза в году она старается приезжать в гости. На одной из самых недавних фотографий Майк узнал на заднем плане Джима.

– И как, вы в результате довольны своей жизнью? Не жалеете, что перебрались в Америку?

– Ну, как вам сказать, – задумчиво начал Вашингтон, – когда я только загорелся этой идеей, а это было лет тридцать пять назад, то всё, конечно, выглядело более радужно. Более, не знаю, по-американски, что ли. Всё-таки с тем, что я видел по телевизору, разница оказалась большая. Но было глупо ожидать чего-то другого. Времена меняются, это нормально. Представляете, в первый же год, как я сюда приехал, встретил Леттермана! Такое странное ощущение, когда много лет видишь человека на экране телевизора, а потом он стоит перед тобой вживую. Кажется, что это какой-то сбой в реальности.

– Мне всегда больше нравился Карсон, – заметил Джим, не отрываясь от карты.

– Ну, без него не было бы Леттермана, так что вынужден отдать должное, – согласился Вашингтон.

– А без него – О’Брайена, – ухмыльнулся Майк.

– Всегда приятно поговорить с человеком, который в таких вещах разбирается, – гордо заявил Вашингтон, и его улыбка расплылась ещё шире.

– Вы где-то работаете?

– Когда приехал, то открыл небольшое производство конфет. Бабушка изобрела шикарный рецепт в своё время, эти конфеты, если простите мне игру слов, кормили и моего отца, и его братьев, и потом уже меня в детстве. Но здесь никакого спроса нет. А ведь я делал всё как раньше, без всей этой современной ерунды. Ни консервантов, ничего. Всегда говорил: ищите сколько хотите – не найдёте в конфетах ничего вредного.

– А сахар?

– А что сахар? Он даже полезен. Должны же быть радости в жизни. Но в разумных пределах, и не каждый день. В общем, всё я в результате продал и вскоре сюда перебрался. Теперь сдаю кровати на ночь, иногда помогаю Коннору со всякой ерундой. На жизнь хватает, мне много и не надо. Еда есть, вода, свет. Всё как полагается.

– Через «шёлковый путь» до сих пор нельзя пройти без сбора? – спросил Джим своего товарища.

– Тебя-то пропустят, а вот твоего друга нет, – пожал плечами Вашингтон.

– Деньги не проблема, – сказал Майк.

– Боюсь, что с этим вы помочь не сможете. Разве что ваше начальство платит зарплату опиоидами, – спокойно ответил старик и продолжил рассматривать карту.

– Попробуй завтра поговорить с Коннором, он что-нибудь придумает, – ответил Джиму его товарищ.

– Не хотелось бы его лишний раз напрягать, но, видимо, по-другому никак.

– Неужели вы здесь целыми днями сидите? Ни солнца, ни природы. Я бы без этого не смог, – спросил Вашингтона О’Брайен.

– Почему? Я каждое утро поднимаюсь на крышу. У меня даже шезлонг какое-то время был. Разложил – и лежи загорай. Ну и не думаете же вы, что нам запрещено отсюда выходить? – с улыбкой спросил Вашингтон. – Мы же не в тюрьме. Это наш дом.

Джим записал что-то на листке бумаги и отложил в сторону карту. Старик выглядел очень уставшим, таким его Майк ещё не видел. Было не до конца понятно, это столь сильно на него подействовал угнетающий эффект Муравейника или какая-то другая проблема, о которой он предпочитал не говорить со своими товарищами.

– Думаю, что мой спутник хотел бы отдохнуть после тяжёлого дня. Если бы ты мог приготовить ему постель, мы были бы очень благодарны, – вежливо попросил Вашингтона Джим.

– Конечно, Коннор меня предупредил по телефону, – ответил Вашингтон и взглянул на часы, чтобы убедиться, что действительно пришло время отходить ко сну.

Однако взгляд его замер на часах, вместо того чтобы просто скользнуть по ним. Неотразимая улыбка ослабела, левый уголок рта странно дёрнулся и замер в неестественном положении. Вашингтон, напрасно пытаясь изобразить спокойствие, повернулся к Джиму и, когда тот испытующим взглядом наконец сумел прервать его молчание, сказал:

– С вами было так интересно, что я и не заметил, как время пролетело. Джулия должна была вернуться ещё час назад. Наверное, заболталась с кем-нибудь. Тут много молодых ребят. Или в гости к кому-нибудь зашла.

– Я схожу поищу её, – тут же сказал Джим и встал с дивана.

– Нет-нет, что ты. Не стоит лишний раз дёргаться. Я сам схожу.

– Нужно же кому-то здесь остаться, если она всё-таки сама вернётся, – ответил старик.

– Да, оставайтесь здесь, – согласился Майк. – Я помогу её найти.

На лице Вашингтона, даже сквозь натянутую улыбку, читалось беспокойство. Узнав, что гости настаивают на том, чтобы отправиться на поиски его дочери, он немного приободрился, но голос его дрожал, а движения казались неестественно дёргаными. Майк с Джимом быстро оделись и вынырнули сквозь узкую дверь в темноту огромного лабиринта.