Читать книгу Несущие свет - - Страница 1

«Какая сладкая смерть!»

Я рассматриваю трупы мошек в подсыхающей на полу луже домашней наливки.

«Какая сладкая. Но этот ужасный запах…»

Дом провонял перегаром от подпола до потолка. Запах въелся в стены, и единственный способ его убрать – спалить тут все дотла.

– Лилька, сгоняй к соседу за пивом!

Голос матери невнятно доносится из единственной комнаты нашего убогого домишки. Вчера ночью мне опять пришлось ночевать в сенях. Оставаться в компании трех пьяных мужиков было слишком опасно. В невменяемом состоянии им все равно, кого иметь, если они, конечно, еще что-то могут. Проверять их состоятельность, однако, не хотелось.

– Лилька!

– Уже бегу, роняя тапки, – огрызаюсь я.

Хорошо, что матушкины ухажеры уползли под утро, не заметив меня под слоем тряпья. Хотели, видимо, наливочки с собой прихватить, чтобы утром опохмелиться. Споткнулись, бедолаги, не вписались в косяк, не донесли. Разбитая бутылка валяется у входной двери. Теперь мне осколки убирать. Черт, как не вовремя! Я в школу опаздываю! Ладно, уберу потом, нужно еще успеть привести себя в порядок. Никто больше не посмеет назвать меня вонючкой.

– Лилька, сволочь, немедленно иди сюда! Я тебя, кобылу, четырнадцать лет кормлю!

– Это я тебя четырнадцать лет кормлю. Если бы не мое пособие, ты бы давно с голоду подохла.

Сгребаю в охапку форму и сумку с учебниками, хорошо, что вчера догадалась положить их рядом. Стараясь не наступить на осколки, выбираюсь из дома, плотно закрываю за собой дверь, вдыхаю прохладный рассветный воздух. Еще пара месяцев – и я отсюда уеду. Навсегда.

#

Наш чудесный городок Василиефремск, для местных – Васька, стоит на низком берегу Волги. Говорят, в тысяча пятьсот каком-то году по этим землям проходил Иван Грозный, покоривший Казань, и так ему понравились здешние красоты, что он повелел основать тут поселение. Не знаю, что пил или курил (если тогда уже курили) царь. Возможно, эйфория победы вскружила ему голову, потому что ничего примечательного и уж тем более красивого в наших краях отродясь не было.

В восемнадцатом веке еще одна царственная особа, Екатерина Великая, вновь отличилась, волею своей присвоив поселению статус уездного города. То ли посмеяться хотела, то ли тоже что-то не то выпила. Чему удивляться? Едва ли в то время существовали понятия периодической перегонки и ректификации[1]. Пили что попало. Дикие люди.

Назван Василиефремск в честь двух священномучеников – Ефрема и Василия, служивших епископами во времена Диоклетиана. Первый был обезглавлен язычниками-скифами. Второму удалось сбежать. К сожалению, опыт собрата по вере ничему его не научил. Он продолжил нести слово Божье и допроповедовался до того, что евреи забили его камнями. В этой истории кроется, как мудро отмечает Бель, «глубинный сакральный смысл». Ибо «как вы яхту назовете, так она и поплывет».

Все мы, местные жители, мучаемся здесь, и мучениям нашим не видно конца и края.

Василиефремск – город, в который приезжают умирать. Это первые слова, которые говорят экскурсоводы малочисленным туристам, приплывающим на больших белых теплоходах. Смотреть у нас особо нечего. В Ваське есть памятник стулу, который не успел выпотрошить Остап Бендер в известном произведении. Кому пришла в голову идея увековечить обычный предмет домашнего обихода? Крошечный краеведческий музей и так называемый «музей» при частном мебельном предприятии изо всех сил призывают гостей города ознакомиться с экспозицией. Без туристов наш город просто не смог бы существовать. Кто, кроме них, станет покупать яблоки, соленые грузди, копченую рыбу и пирожки, испеченные местными бабушками? Иных способов заработать у местных преступно мало.

В советские времена здесь добывали серу, построили комбинат по ее переработке и привлекли несколько сотен специалистов. В период перестройки комбинат закрылся. То ли сера закончилась, то ли добыча ее стала нерентабельной, то ли потребовалось срочно распилить деньги, теперь уже неважно. От былой роскоши остались никому не нужные разрушающиеся корпуса, «заброшка», как у нас принято говорить – место кровавых разборок городской шпаны, и «разлом» – бывший карьер, а ныне глубокий овраг с ненадежными стенками, поросшими непролазными кустами. Население, когда-то составлявшее более двадцати тысяч человек, в наше время сократилось до девяти тысяч и продолжает убывать с каждым годом.

Здесь нельзя жить. Здесь не нужно жить.

В центре сохранились белокаменные торговые ряды – уменьшенная копия костромских. Ими уже много лет никто не пользуется, двери намертво заколочены. В городе есть один промтоварный магазин, больше похожий на логово контрабандиста, и продуктовая лавка, где продают водку, консервы и хлеб. Часы работы с десяти утра до… Последняя цифра постоянно меняется. Хозяин рисует ее мелом по своему усмотрению, потом стирает, потом снова рисует.

Дома Василиефремска в основном одноэтажные, окруженные небольшими огородами, с которых местные кормятся. С былых времен сохранилось несколько двухэтажных особняков. Они стоят пустые и понемногу разрушаются. Почти все выставлены на продажу, однако покупать их никто не спешит. Три миллиона за руины – сумма неподъемная. У горожан таких денег нет, а с Большой земли к нам переезжать никто не горит желанием. Интересно, почему? Плети хмеля затягивают выбитые оконные проемы, ползут по стенам, расстилаются ковром по проваленным крышам. Васька – мировая столица хмеля. Никто и ничто не чувствует себя здесь лучше, чем он.

#

От речной глади поднимается пар. Хотя купальный сезон еще не открыт, наскоро помыться можно. Дома нет водопровода, с утра воды из колодца не натаскаешься, да и мать тут же найдет мне другое, более полезное, с ее точки зрения, занятие. Сбегать за пивом к соседу, например. Я потому детский сад не посещала, да и в школу пошла в неполные восемь, хотя могла стать первоклашкой в шесть и одиннадцать. С раннего детства вся работа по дому была на мне. Подмети, прополи, приготовь. Одним словом, Золушка, мать ее за ногу.

Под деревянными мостками у меня припрятан кусочек мыла и тряпица, чтобы промокнуть волосы. Сколько с ними возни, давно стоит подстричься! Жалко. Волосы – мое единственное сокровище. Черные, густые, длинные, завивающиеся крупными кольцами. В остальном гордиться мне нечем. Ростом не вышла, что неудивительно при скудном питании, глаза совино-желтые. Правда-правда, желтые, как у нечисти в ужастиках. Только Бель может ими восхищаться, некромант хренов. Фигура… Так себе фигура, кожа да кости.

Оглядываюсь, нет ли кого поблизости. В этот час тут обычно пусто, рыбаки отчалили на середину Волги в своих лодочках, остальные жители города дрыхнут без задних ног. Скидываю треники и майку, разбегаюсь, не давая шанса страху перед холодом. Ух! Что там про Волгу-матушку в песнях поют? Ничего себе матушка! Душит в ледяных тисках, окутывает тело стылым саваном, норовит утянуть на дно. Быстро, пока не прервалось дыхание, намыливаю голову, смываю пену, потом еще раз и скорей на берег. Купаться в апреле – опасное занятие, а что делать?

Едва успеваю застегнуть форменную блузку и заправить ее в юбку, как за спиной слышится шорох. Гороподобный мужик стоит рядом, буравит меня пронизывающим взглядом глубоко посаженных черных глаз.

– Господи, Малх, как ты меня напугал! Такой большой, а подкрадываешься, словно кошак!

– Извини, не хотел.

В нашем прекрасном городе жители матом не ругаются, они на нем разговаривают, но Малх ни разу за десять лет не проронил при мне ни единого нецензурного слова.

– Как ты меня нашел?

– Чего тебя искать? Я и так знаю, где ты купаешься.

– Подглядывал за мной?

– Вот еще. Я что, больной?

Обида в душе выпускает булавочное острие. То есть, здоровых я интересовать не могу? Только больных?

– Вообще-то я попрощаться пришел. Мое время здесь истекло.

К счастью, Малх мысли не читает, хотя раньше мне так казалось.

– В смысле «истекло»? Что значит «попрощаться»?

– В Москву меня папаня отправляет. У него дружбан работает в администрации района, обещал пристроить на хлебную должность.

– В администрацию? – ахаю я. – Ты же колледж едва смог закончить! Тебя в армию не взяли по медотводу!

– Ты к тому, что я тупой? – спокойно спрашивает Малх.

– Я никогда тебя тупым не считала! Ты сам все время хвастался, что у тебя справка есть о том, что ты…

Замолкаю на полуслове. Есть вещи, которые друзьям не говорят. Малх приходит на помощь.

– О том, что я дебил? Есть. Ты полагаешь, что в администрации только умных держат? В армию меня не взяли, а туда примут с распростертыми объятьями. Ладно, не бери в голову. Устроюсь, напишу тебе.

– Надеюсь, к тому времени меня здесь уже не будет.

– Блин! – взмахивает руками друг. – Я сто раз предлагал купить тебе мобилу!

– Ты прекрасно знаешь, что мать на следующий же день ее бы нашла и пропила.

Малх чешет затылок. Если бы я не была абсолютно уверена в том, что он умный, действительно приняла бы его за дебила. С детства играя эту роль, он достиг совершенства. Станиславский, будь он по сию пору жив, аплодировал бы стоя, плакал от восторга и кричал: «Верю!»

– Ок, позвоню Дею. Он найдет способ с тобой связаться.

– Жаль, что ты уезжаешь.

Прижимаюсь к широкой груди, чувствуя жар мощного тела сквозь футболку. Малх всегда носит футболки, зимой и летом, и всегда горячий на ощупь, словно внутри него пылает незатухающий огонь. Бель утверждает, что так оно на самом деле и есть. Кто ему поверит? Бель – фантазер, каких свет еще не видывал.

В школе сплетничают, что я сплю с Малхом чуть ли не с первого класса. Это неправда. Мы никогда даже не целовались по-настоящему, хотя чмокнуть меня в щечку для него – привычное дело. Он мой лучший друг, самый надежный и сильный из трех. Не представляю, как переживу его отъезд.

– Не грусти.

Малх осторожно гладит меня по мокрым волосам.

– Дей за тобой присмотрит, да и Бельчонок уже почти взрослый.

– Как же, взрослый, – вздыхаю я. – Одни бестолковые изобретения на уме. Столь же мифические, как Верхний город. А Дей вот-вот сам отсюда свалит, все уже забыли про скандал. К тому же ему необязательно возвращаться домой, институты есть не только в Питере.

– Может, где-то он и существует, Верхний город.

Малх смотрит вдаль, будто пытаясь разглядеть что-то невидимое глазу обычного человека.

Верхний город – местная легенда. Экскурсоводы любят рассказывать туристам, что выше по берегу, за чертой частного сектора раскинулся новый благоустроенный район с красивыми пятиэтажками, сетевыми магазинами и кинотеатром на тридцать мест. Мы с ребятами облазали Ваську вдоль и поперек, но признаков цивилизации не нашли. «Стул» является олицетворением конца мира, дальше него не построили ни единой высотки. Да что там, даже крохотного деревянного сарайчика не соорудили. Никакого Верхнего города нет и никогда не было. Детишки, собираясь вместе зимними вечерами, придумывают страшилки о домах-призраках, заселенных монстрами. Когда на Василиефремск опускается ночь, злобные твари Верхнего города выходят из своих убежищ, крадутся по улицам, заглядывают в окна, выискивают неспящих детей, а найдя, душат их в постелях. «Город засыпает. Просыпается мафия». Не потому ли у нас принято ложиться рано, и в девять вечера все сидят по домам? Мне однажды приснились обитатели Верхнего, я с ними разговаривала. Жаль, что это был всего лишь сон.

– Тебе виднее. У твоего папочки-мэра должен быть генеральный план города.

– Папаня прагматик. Он видит только то, что дано смертным.

– Малх, прекрати!

Я шутливо колочу друга. Понятно, он просто утешить меня решил, вот и несет всякую чушь.

– Мало нам Бель с его демоническими теориями, так и ты туда же!

Малх крепко обнимает меня.

– Уже половина девятого. Тебе на занятия пора. Пойдем, провожу. Черт, чуть не забыл!

Он засовывает руку в карман и достает довольно толстый мятый конверт.

– Тебе понадобятся деньги, когда ты соберешься отсюда слинять. Вот, возьми. Деньги – не мобила, пиликать не станут. Спрячешь хорошенько, мать не найдет, а лучше с собой носи.

Я убираю руки за спину.

– Спятил? Ничего я у тебя брать не стану! Ты ж не работаешь, откуда бабки?

– Не боись, – усмехается Малх. – Это не папкины. Честные налогоплательщики не пострадали. Один слюнтяй в колледже мзду мне платил каждый месяц, чтобы я его по стенке не размазал. Очень он меня бесил, руки так и чесались.

– Зато благодаря этому слюнтяю у тебя был стимул появляться на занятиях хотя бы раз в месяц.

Возвращаю усмешку и с благодарностью забираю конверт. Заработанные деньги принять не грех, а вот у мэра-ворюги я бы принципиально ни копейки не взяла.

На пороге школы Малх целует меня в макушку, я ему и до плеча не достаю. Еще бы, он – двадцатипятилетний мужчина, а я – восемнадцатилетняя пигалица.

– Мы еще увидимся. Не обещаю, что скоро, но увидимся. На этот раз все будет хорошо.