Читать книгу Несущие свет - - Страница 2

В начале был Молот, и сила была у Молота, и сила была Молот.

Молот не был богом. Его считали монстром. Таковым он, по сути, и являлся, однако если бы не он, я не смогла бы выжить в этом городе.

«Всё через него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть»[2].

#

Первые четыре года жизни я провела в приюте, на пороге которого меня оставили теплой августовской ночью с тринадцатого на четырнадцатое число. Ближайший детский дом находился за тридевять земель от нас, в Ваське функционировал православный социальный приют «Свет» при храме Воскресения Христова. Таких учреждений в России около двадцати. Количество детей – тридцать семь. Возраст – от двух месяцев до семнадцати лет. Я была слишком маленькой и единственное, что запомнила – запах мочи и хлорки. О нас заботились шесть женщин, три монахини, три мирянки. Денег на приют выделялось катастрофически мало, понятие «благотворительность» жителям города было неведомо. Они сами еле сводили концы с концами.

Мы выживали, как могли, ходили в обносках и голодали, поэтому, если возникала возможность сплавить хотя бы одного сироту куда угодно и кому угодно, никто не задавал лишних вопросов. На Большой земле, говорят, есть специальные органы опеки, контролирующие жизнь ребенка в новой семье: что он ест, во что одет, где спит. У нас никто ничем подобным не озадачивался. Все знали, что моя приемная мать пьет, водит мужиков, работает в лучшем случае пару раз в месяц, но это не точно, собирается взять сироту ради пособия и в качестве бесплатной рабочей силы, и полагали, что лучше такая семья, чем никакой. Может, так оно и было. Не знаю.

Матушка меня, мягко говоря, не баловала. В моем детстве не было ничего, кроме домашних обязанностей. К шести годам я умела все, что должна уметь делать взрослая женщина. Готовить, штопать, стирать, гладить, выращивать овощи, убирать. Я не задумывалась тогда, правильно это или нет, хотя уставала смертельно. Единственное, что меня по-настоящему огорчало – это запрет на празднование дня рождения. Все знакомые дети, даже самые бедные, получали в этот день подарки или хотя бы конфеты и угощали друзей. Мне веселиться не разрешалось. Моя абсолютно не религиозная мать наизусть выучила расписание православных постов и использовала его как предлог, чтобы лишний раз сэкономить на моем пропитании. О том, что ограничения на детей не распространяются, она каждый раз благополучно забывала. На беду, мой день рождения приходился на начало Успенского поста. Никаких мясных и молочных продуктов, рыбы и яиц, развлечений и шумных компаний. Непосредственно четырнадцатого августа запрещалось употреблять горячую пищу, только хлеб, фрукты, орехи и мед.

«Лилька, гнида, какой тебе еды? Поди яблоко сорви или орехов набери. Грех пузо набивать! Пост!»

Она изо всех сил тянула с моим поступлением в школу, привыкнув ничего не делать сама. К счастью, оставить ребенка без образования даже в нашей глуши никто бы не посмел.

#

Неприятности начались тридцать первого августа. Дотация на приобретение школьной формы была получена матерью весной, однако накануне первого сентября выяснилось, что формы нет, а деньги пропиты.

Ругаясь на чем свет стоит, мать пошла по домам в надежде принять в дар чьи-нибудь прошлогодние или позапрошлогодние, или позапозапрошлогодние обноски. Поиски увенчались успехом, в результате я получила поношенное платье, местами погрызенное молью. Пахло оно ужасно – затхлостью и прокисшими соленьями, видимо, давно пылилось в кладовке. Постирать обновку я не успевала, за ночь ткань бы не высохла. Пришлось идти в чем есть.

Справедливости ради стоит сказать, что дело было не только в платье. Меня позабыли научить ухаживать за собой. Нагреть воды для мытья стоило денег, которых вечно не хватало, да и баловство это – мыться, завтра все равно испачкаешься. Грязь под ногтями была моей неизменной спутницей. Волосы просто приглаживались руками, тем более что жирные пряди лежали ровно и не мешали работать. Понятие «зубная паста» я узнала только в восемь лет.

– Фу! Вонючка!

Первоклашек собрали в школьном дворе, откуда мы должны были красивым строем войти в храм знаний.

Девочка, поставленная со мной в пару, вырвала ладошку и сморщила носик.

– Не хочу идти с этой! Она воняет!

Я растерянно оглянулась в поисках поддержки. Напрасно. Дети, привлеченные шумом, обрадовались возможности пошалить и подразнить кого-то. Со всех сторон на меня указывали пальцем, голоса на разный лад повторяли «вонючка», слышался смех. Взрослые отводили глаза. Моей матери среди них не было. Добыв платье, она отпраздновала победу бутылочкой беленькой и беспробудно спала. Родители других детей не спешили одергивать своих чад.

Наконец учительница – полная дама в красном, по случаю праздника, пиджаке и с высоким начесом на обесцвеченных волосах – вмешалась, велела всем замолчать, поставила меня в конец строя, одну, и, прежде чем торжественно двинуться в класс, шепнула завучу так, что услышали все:

– Полная нищета. Абсолютная запущенность.

Сидеть со мной за одной партой дети отказались, но это было хорошо. По крайней мере, на уроке это избавляло меня от тычков, толканий и противных щипков под столом.

На переменах везло меньше. Самыми мучительными оказались походы в столовую. Обычные школьники могли покупать еду в буфете. Я в ту сторону даже не смотрела, не хотела расстраиваться. Для малоимущих и детей из многодетных семей накрывался отдельный стол, выбора блюд не предоставлялось. С утра всегда каша и чай. Многие воротили от нее нос. Для меня горячий завтрак был настоящим откровением и великим счастьем. Я сметала всё, что давали под презрительными взглядами и перешептываниями. Многодетные ели рядом. К ним цепляться боялись, их старшие братья и сестры учились в той же школе и могли здорово накостылять обидчикам. Меня, самую маленькую и слабую, защитить было некому.

Любое общество строится по ролевому принципу, это я узнала гораздо позже, и если взрослые играют роли относительно цивилизованно, то дети еще не научились политкорректности. Так вышло, что с первого школьного дня я стала для них козой отпущения.

– Эй, нищебродка, вкусно тебе?

Рядом возник мальчишка из нашего класса, самый высокий и задиристый из всех.

– Смотри, так будет вкуснее.

С этими словами под общий хохот он вылил чай в мою кашу.

– Жри. Тебе, свинье, всё сгодится.

Я не плакала. Показать слезы этим волчатам означало навеки проститься с крохами гордости, коих и так оставалось немного. Сидела, опустив голову, и изо всех сил старалась сдержать слезы.

– Что за пенки в моем компоте?

Голос за спиной прозвучал страшно, низко и гулко. Звуки будто падали в железную бочку, отскакивали от ее стенок, наполнялись металлическим звоном, заставляли вибрировать стол и даже сам воздух.

– Молот! – по-девчачьи тоненько взвизгнул мой обидчик. – Капец тебе, Лилька!

В секунду рядом не осталось никого. Многодетные повскакали со своих мест, бросив завтрак. Всех учеников из столовой будто ветром сдуло.

– Тебя, малявка, как звать-то?

Я обернулась, готовясь принять неизбежный конец. Издевательства сверстников вымотали меня, будущее не предвещало ничего хорошего, терять было нечего.

Надо мной возвышался огромный парень. Одет он был не по форме, в черную футболку с изображенными на ней алыми языками пламени. Черные джинсы сидели провокационно низко, из-под них отчетливо виднелась резинка ярко-красных боксеров с названием неведомой иностранной фирмы. Короткие черные волосы курчавились на голове и торчали в разные стороны. На подбородке пробивалась щетина. В широкий нос почему-то хотелось вдеть массивное золотое кольцо.

«Бычара», – пронеслось в голове.

Действительно, больше всего парень напоминал быка – груда мышц, свирепое выражение лица и ни искры интеллекта в глубоко посаженных черных глазах.

#

Его боялись все.

В первый же школьный день я услышала, как дети о нем шепчутся, передавая друг другу леденящие душу подробности. Молот учился в пятом классе и обладал нечеловеческим ростом и нечеловеческой силой. Он был старше своих сверстников, на тот момент ему стукнуло четырнадцать. Поговаривали, что в школу он пошел в десять вследствие «альтернативной одаренности», проще говоря, по причине умственной отсталости. Учеба давалась ему с трудом, да он и не старался учиться. Вместо этого он с садистским удовольствием колотил всех подряд. Особенно доставалось первоклашкам. Молот безо всякой причины мог зажать любого из них в уголке и отделать так, что жертва несколько дней не появлялась на занятиях. Ему нравились детские слезы, крики боли, кровь, текущая из разбитых носов, и вывернутые под неестественным углом конечности.

Зловещая кличка привязалась к нему сразу и намертво. По имени его никто не называл, разве только учителя, но и те старались держаться от него подальше и лишний раз не вызывать к доске.

Управы на Молота не было. Положение единственного сына мэра города надежно хранило его от гнева родителей обиженных школьников.

– Что молчишь-то? Не дрейфь, солдат ребенка не обидит.

Молот присел рядом. Скамейка под ним жалобно скрипнула.

– Как звать тебя, говорю?

– Лилия.

– Дурацкое имя.

Я промолчала. Не объяснять же ему было, что одна из воспитательниц в приюте питала нездоровую любовь к цветочкам и называла девочек в их честь – Роза, Маргарита, Вероника, Лилия.

– Я Малх. Ну, будем что ли знакомы?

Парень протянул руку, напоминавшую ковш экскаватора.

– Дурацкое имя.

Моя тоненькая ручонка утонула в его ладони.

Кто-то испуганно всхлипнул. Кажется, буфетчица. Дети давно разбежались.

– По святцам, – невозмутимо пророкотал Молот. – Папаня мой с церковниками дружбу водит, решил перед ними прогнуться. Православие нынче в тренде.

– В чем?

– Эх, темнота! – коротко хохотнул Молот. – Ну, типа, в моде. Был такой святой – Малх Сирийский. Чем прославился – не скажу. Кажется, был он весь из себя непорочный, но меня эта белиберда не канает. Короче, в честь него меня и назвали. Гадское хрючево, невозможно жрать.

Малх с гримасой отвращения отставил тарелку с испорченной кашей на дальний угол стола.

– Сиди тут, поняла?

Он тяжело поднялся, направился к буфету и вскоре вернулся с полным подносом.

– Ешь. До обеда еще далеко.

Господи, Боже мой!

Настоящий омлет. Воздушный, желтенький, как цыпленочек, с кусочками помидоров и ветчины. Я пробовала ее лишь однажды, еще в приюте, и ничего вкуснее в своей жизни не знала. Сдобная румяная булочка с повидлом, щедро посыпанная сахарной пудрой. Широкая белая чашка с какао, исходящим умопомрачительным шоколадным паром. Не казенный граненый стакан, в котором нам подавали чай, а именно чашка, красивая, с золотистым ободком.

– У меня нет денег, – выдавила я через силу.

Есть хотелось неимоверно.

– А у меня есть, – пожал плечами Малх. – Ешь, перемена не бесконечная.

– Просто так никто ничего не делает. Чем я буду тебе обязана?

Еще не получив ответа, я судорожно заталкивала в рот омлет. К черту последствия. Даже если пришлось бы навеки отдаться в рабство, это того стоило.

– Что с тебя взять?

Молот оглядел меня, будто прикидывая, чем я могу быть ему полезна.

– Разве что драться тебя научить. Мелкая ты, эти упыри тебя сожрут. Приходи после школы на разлом. Знаешь, где это?

Я кивнула с набитым ртом.

– Придешь?

Я снова кивнула, не переставая жевать.

#

После завтрака он проводил меня в класс. Несмотря на то, что звонок еще не прозвенел, большинство детей заняли свои места в ожидании учительницы. При виде Молота лица их вытянулись, некоторые ребятишки сползли под парты.

– Слухайте сюды.

Малх приобнял меня за плечи и тихонько подтолкнул, ставя перед собой лицом к классу.

– Узнаю, что ее обижаете – ноги вырву. Всем. Разбираться, кто виноват, не стану. Ясно-понятно?

Мои одноклассники несмело закивали.

– Не слышу. Ясно?

– Ясно, – раздалось нестройно со всех сторон. – Понятно.

– То-то же. Пока, Ли, до встречи.

В абсолютной тишине я дошла до своей парты.

Дверь за Молотом закрылась.