Читать книгу Собрание сочинений неизвестного автора - - Страница 19

Евдокия и её великое царство грядок

.

Евдокию Петровну местные втайне звали «огородной царицей»

Евдокия Петровна была женщиной не то чтобы железной, а чугунной – как казан. Утром встала – и сразу на огород. А там у неё – не просто грядки, а стратегический запас витаминов страны: картошка, морковка, огурцы, помидоры, свёкла – всё рядочком, словно картины в Эрмитаже.

На огороде работала она с таким азартом, будто не грядки полола, а золото копала. Солнце в зените, птицы поют, соседки уже второй раз пообедали – а Евдокия всё тяпкой машет, а потому что натура увлечённая. Ей бы в музей трудоголиков – в зал почёта, рядом с изображением стахановца.

Время обеда. Ей, конечно, готовить некогда. Ну а что, салом заела, хлебом запила – и дальше в бой.

Как-то бригадир колхоза Владимир Кузьмич, проходя мимо её участка, закричал: «Евдокия Петровна! Какая же ты худющая, как та палка от помидоров! Может, хоть оторвёшься, пообедаешь?».

«Она махнула рукой: «Мне не до обеда твоего… Лучше мешок навоза подкинь!»

Рынок Евдокия обожала, как школьники – летние каникулы. Приезжала с телегой, нагруженной так, что колёса скрипели от обиды, и начинался спектакль. Разложит огурцы, да помидоры, как на выставке достижений сельского хозяйства – и покупатели слетаются, как мухи на варенье.

Смотрят и ахают: «Да у вас всё, как на подбор!» А она, скромно потупившись: «Да чё там… земля же дала!» И тут же, не моргнув глазом, называла цену, от которой оптовики плакали, но платили.

На рынке перекус всё тот же: сало, хлеб и огурец с грядки. а потому что руки заняты деньгами и пакетами.

Так и жила на энтузиазме, зато продукция – пальчики оближешь. И характер – как редька: снаружи грубоватый, а внутри – душевный.

Но однажды всё переменилось. Лето стояло жаркое, огород – как зелёный ковёр, всё благоухает, цветёт, зреет. Евдокия, как обычно, с утра до вечера на ногах – даже воробьи уставали за ней наблюдать. И вот в один такой день, прямо посреди грядки с фасолью, села она на корточки – да и не встала. Не от того, что заболела – просто сил не осталось. Сидит, смотрит на свои ряды, а в голове – пусто. Не радость, не гордость, а тишина.

И тут её заметила соседка Марья – увидела, что Евдокия слишком долго не двигается, подошла, а та бледная, губы сжаты, руки дрожат. Не раздумывая, Марья кинулась в дом, вызвала Скорую. Врачи приехали быстро, укутали Евдокию в одеяло, положили на носилки. А она лежит – и впервые за много лет позволяет себе не держать всё под контролем.

В больнице оказалось: сердце пошаливает, давление скакануло. Не смертельно, но серьёзно. И вот, лёжа на белой койке, среди запахов лекарств и шороха больничных халатов, Евдокия вдруг почувствовала – как будто вся её жизнь, такая слаженная и трудовая, хрупка, как паутинка на ветру. Вспомнились и детские голоса, давно выросшие, и письма, лежащие не открытыми, и соседка, которая зовёт – а она всё огород полет. И слёзы сами по себе – тихо, по одной, катятся в подушку.

С тех пор что-то в ней изменилось. Ходит тише, смотрит вдаль чаще. Как будто стала слушать, а не только делать. Как будто поняла – не только в огороде весь смысл.

Иногда теперь Евдокия просто сидит на скамеечке под старой яблоней, греет ладони на солнце и смотрит, как ветер играет в траве. Раньше бы себе не позволила – «дела не ждут». А теперь думает: пусть подождут. Мир ведь не рухнет, если борщ сварится на полчаса позже, а фасоль польётся вечером, а не утром.

Соседка Марья иногда подсаживается рядом. Молча сидят. Раньше Евдокия говорила только о делах – кто где сажал, у кого что взошло. А теперь вдруг интересуется: «Маня, а внучка твоя, всё в Питере? Скучаешь?» – и Марья глядит на неё, будто впервые увидела.