Читать книгу Вторая семья - - Страница 2

Ольга

Шаги в коридоре замедляются. Дмитрий идёт неторопливо и тихо напевает – привычка, которая раньше казалась домашней, почти милой.

Сейчас этот напев царапает нервы. Не громко – хуже: буднично. Как звук работающего холодильника. Как будто всё по-прежнему.

Я стою посреди спальни и не могу решить, что сделать руками. Спрятать за спину? Сжать в кулаки? Прижать к груди, как девчонка? На полу светится телефон – ровный прямоугольник света на тёмном паркете. Между мной и дверью. Между мной и тем, что ещё час назад называлось «наша жизнь».

Спальня вокруг – как дорогая витрина: тяжёлые шторы, мягкий ковёр, глянцевый комод, на котором всегда стоит моя шкатулка. Я машинально замечаю, что крышка закрыта не до конца. Пустяк. Обычно я бы подошла и поправила. Сейчас ноги словно вросли в пол.

– Оль? Ты где? – голос уже близко.

Дверь распахивается. Дмитрий встаёт на пороге – в той самой рубашке, которую я гладила утром. Я разглаживала складки с таким старанием, будто вместе с ними можно разгладить будущее.

На секунду я вижу привычного Дмитрия: усталого после работы, уверенного, красивого.

Потом он замечает телефон.

Он смотрит быстро: на меня – на пол – снова на меня. Улыбка гаснет мгновенно. Лицо собирается в холодное, деловое, как на переговорах, где нельзя показать слабость.

– Что случилось? – спрашивает он мягко и делает шаг в комнату.

Мягкость – его коронный приём. Ею он умеет закрывать острое, пока ты сама не поверишь, что никакого острого нет.

Я открываю рот – и понимаю, что во рту сухо, словно я весь день говорила без воды. Я бы хотела спросить прямо: «Кто это?» – но язык прилипает к нёбу. Сказать вслух – значит признать, что это правда.

Дмитрий наклоняется, поднимает телефон. Экран уже погас, но он нажимает кнопку – и фотография снова вспыхивает.

Женщина. Мальчик. Его рука на её плече – так же уверенно, как на моём. Улыбки, солнце, их чужая лёгкость.

Он смотрит ровно столько, сколько нужно. Ни секунды лишней.

Потом поднимает на меня глаза – уже с привычным спокойствием, будто внутри у него есть отдельная полка «для проблем», и он только что аккуратно положил туда новую.

– Оля, – произносит он тихо, даже ласково. – Милая, где ты это нашла?

И меня словно обдаёт холодом: не «что это», а «где». Не факт важен – нарушение границы.

– В кармане твоего пиджака, – говорю я. Голос выходит хриплым, будто я простыла.

– Понятно, – кивает он. – Сядь, пожалуйста.

Он показывает на кровать. Ладонью. Спокойно. Привычно.

В этом жесте нет просьбы. Есть порядок: «ты – туда».

Я остаюсь стоять. Пальцы сами впиваются ногтями в ладонь – так, чтобы боль была заметной только мне. Я цепляюсь за неё, как за реальность.

– Оля… – Дмитрий вздыхает так, как вздыхают, когда ребёнок упрямится перед врачом. – Ты в последнее время очень вымоталась. Я вижу.

Слово «вымоталась» ложится на меня как ярлык. Удобный. Объясняющий всё.

– Послушай, – он делает ещё шаг, и телефон исчезает у него в кармане брюк. В одно движение. Как будто доказательство не заслуживает лежать на полу моей спальни. – Это подстава. Фотошоп. У меня полно людей, которые мечтают меня укусить. Ты же знаешь, как сейчас.

Он говорит тем же тоном, что и за ужином: спокойно, уверенно, с оттенком терпеливого наставника.

– Подстава… – повторяю я. Слово звучит чужеродно, словно я произношу не своё имя.

– Конечно. – Дмитрий даже улыбается – сочувственно. – Оля, родная, мне жаль, что ты это увидела. Я не хотел тебя расстраивать. Поэтому и не говорил.

Вот оно: забота, подложенная под ложь, как мягкая подушка.

– А мальчик? – спрашиваю я.

– Какой мальчик?

– На фото. Ребёнок. Он похож на тебя.

Дмитрий смотрит на меня так, словно я сказала глупость.

– Оля, там просто ребёнок. Они специально подбирают похожих, чтобы было убедительно. – Он качает головой, и в этом движении есть почти ласковая снисходительность. – Подумай здраво. Зачем мне другая семья? У меня есть ты. Есть наши дети. Есть дом, которым я горжусь.

Эти слова раньше действовали как замок: щёлк – и всё закрыто.

Но внутри поднимается тихое, упрямое: «не закрывайся».

– Тогда зачем второй телефон? – спрашиваю я.

– Второй? – он делает короткую паузу, будто ищет на полке нужную папку. – А… это рабочий. Для отдельных клиентов. Я тебе рассказывал.

Не рассказывал.

И страшно не то, что он врёт, а то, как уверенно он строит эту реальность так, что мне на секунду хочется усомниться в себе.

Перед глазами вспыхивают последние недели: Света с температурой, ночные таблетки, школьные звонки, Егор с его молчаливой злостью, мама с придирками. Я правда устала. Я правда плохо спала.

– Я не помню, – говорю я.

– Вот видишь, – мягко произносит Дмитрий. И я слышу в этой мягкости удовлетворение, словно он только что выиграл маленький раунд. – Ты многое забываешь. Это не твоя вина. Просто стресс.

Он подходит ближе. Воздуха между нами становится меньше. От него пахнет парфюмом – и под ним всё равно держится тонкая чужая сладость. Я ловлю её снова, и живот неприятно сводит.

– Я серьёзно беспокоюсь, Оль, – продолжает он. – Ты нервная, рассеянная. Может, к врачу? Давление, гормоны… такие вещи нельзя запускать.

Внутри поднимается горячее – не слёзы, не обида. Ярость.

– Я не больная, – говорю я.

– Конечно, нет, – торопливо соглашается он. – Просто устала. Давай я помогу.

Он тянет руки, чтобы обнять.

Тысячи раз я позволяла – и это работало. Сильные ладони на плечах. Знакомый вес. Ощущение, что меня держат.

Сейчас его прикосновение кажется чужим. Не грубым – именно чужим. Как будто меня берут в руки не из любви, а чтобы поставить на место.

Я отступаю.

– Не надо.

На его лице на миг проступает раздражение – тонкая тень, почти незаметная. Потом он снова собирает себя.

– Оля, не отталкивай меня. Я пытаюсь помочь.

– Я сказала – не надо.

Он опускает руки и смотрит на меня внимательно, оценивающе. Взглядом человека, который привык выбирать стратегию, а не сомневаться.

– Хорошо, – произносит он примирительно. – Тогда поговорим. Нормально. Сядь.

Я качаю головой.

– Оля… – в голосе появляется металл. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я услышала и запомнила. – Не веди себя как ребёнок.

Слово больно цепляет. Мне всегда было важно быть «взрослой». Удобной. Разумной.

– Я не ребёнок.

– Тогда веди себя по-взрослому, – говорит он ровно. – Без истерик.

– Я не истерю.

– Извини, – сразу смягчает он, будто нажимает кнопку. – Я не так выразился. Просто мне тяжело видеть, как ты себя накручиваешь.

Я смотрю на него и понимаю: он говорит так, будто всё это – во мне. Во мне ошибка. Во мне проблема.

Шестнадцать лет рядом – и только сейчас я вижу, как ловко он переставляет меня: из женщины, которая нашла доказательство, в женщину, которой «надо отдохнуть».

– Оля, – он делает ещё шаг. – Мы семья. У нас дети. Дом. Общая жизнь. Ты готова всё разрушить из-за чьей-то подставы?

Слова «дети» и «дом» врезаются в грудь. Я почти слышу, как наверху может проснуться Света, как спросит сонным голосом: «Мам, что?» И я не смогу ответить.

И всё же мальчик на фото не даёт отступить. Его глаза слишком точные.

– Я устала, – говорю я. – Пойду спать.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Дмитрий идёт за мной.

– Оля, не уходи. Давай поговорим.

Я молчу. Молчание сейчас безопаснее слов.

В коридоре тёплый свет ночников выхватывает рамки с фотографиями: море, дача его родителей, школьная линейка Егора, Света с огромным бантом. Счастье в глянцевых прямоугольниках. Я иду мимо и ловлю странное ощущение: будто прохожу по чужому дому, где стены увешаны чужими доказательствами.

Я открываю гостевую спальню – маленькую, нейтральную. Здесь пахнет порошком и чистыми простынями, а не нами.

– Оля, – голос Дмитрия становится резче. – Перестань. Какая гостевая? Мы муж и жена.

Я захожу внутрь.

Он замирает в дверях.

– Оля, я требую, чтобы ты вернулась в нашу спальню. Немедленно.

Вот теперь это он – без улыбки.

Я закрываю дверь.

Ключ поворачивается туго. Щелчок получается громким.

Снаружи тишина длится одну-единственную секунду.

– Оля! Открой.

Я прижимаюсь спиной к двери. Дерево холодное. Пальцы дрожат – я прячу их в рукава.

– Оля, открой. Давай поговорим нормально.

Стук. Второй. Третий – сильнее.

– Оля, я не понимаю, что на тебя нашло! Ты ведёшь себя неадекватно!

Слово «неадекватно» шипит в щели двери.

Я сглатываю. Слёз нет. Есть глухая злость и ледяной страх – не того, что он уйдёт, а того, что он останется и убедит меня, что всё это было «в голове».

Стук прекращается. Я слышу, как он ходит по коридору – короткими шагами, как человек, который не привык к сопротивлению.

Потом останавливается.

– Хорошо, – говорит Дмитрий ровно. – Хочешь играть в принцессу – пожалуйста. Но завтра мы поговорим как взрослые люди.

Шаги удаляются. Далеко хлопает дверь нашей спальни.

Тишина.

Я медленно сползаю по двери на пол. Колени подгибаются сами. Ладони чувствуют ворс ковра и сухую пыль ткани.

И вдруг приходит простая мысль, от которой в груди становится чуть легче: я закрыла дверь. И он не вошёл.

Мелочь. Первая граница.

Я встаю и ложусь на узкую кровать, не раздеваясь. Простыня холодная, подушка тонкая. Здесь нет его запаха.

Дом ночью разговаривает шёпотом: гудит холодильник, тикают часы, в трубах проходит вода. Обычно я засыпала под его дыхание – и считала это спокойствием.

Теперь рядом только тишина.

Я думаю о мальчике. О том, как он смеялся между Дмитрием и той женщиной. О том, что он стоял там уверенно, как дома.

Завтра Дмитрий «улетает в Екатеринбург». Он сказал это легко, между тарелками. А если не туда?

Я тянусь к телефону – своему, обычному – и включаю экран на самой минимальной яркости, чтобы свет не бил в глаза. Руки всё ещё дрожат, но уже не так, как в спальне. Дрожь уходит в кончики пальцев, оставляя в голове холодную ясность.

Я открываю заметки и пишу одно предложение, коротко, без эмоций – как список покупок:

«Второй телефон. Фото: женщина + мальчик. Разговор: “подстава”, “гормоны”.»

Потом ставлю будильник на раннее утро.

Если я снова усомнюсь в себе – я прочту это. Если он снова начнёт говорить, что я «забыла» – у меня будет запись. Не доказательство для суда. Доказательство для меня.

Я выключаю экран и лежу в темноте, вслушиваясь в дом.

И держусь за одно: я закрыла дверь.