Читать книгу Вторая семья - - Страница 5

Ольга

Ключи звенят в замке слишком громко. Металл о металл – скрежет по нервам. Рука дрожит, ключ скользит мимо скважины. Раз. Два. Три. Ладони влажные, хотя на лестничной площадке сквозняк.

Сегодня утром я вышла из этой квартиры послушной женой Дмитрия Казанцева. Сейчас возвращаюсь человеком, которому нечего терять.

Дверь поддаётся. Знакомый запах его одеколона и детского шампуня бьёт в нос. Те же кроссовки у стены, то же зеркало. Музей моей прежней жизни.

Снимаю пальто, вешаю на крючок. Движения автоматические, отработанные годами. Но внутри что-то окостенело. Будто между сердцем и остальным телом встала ледяная стена.

– Оленька? – голос Димы из кухни звучит нарочито беззаботно, но фальшь слышна сразу. – Это ты?

Конечно, он слышал звук ключей. Успел подготовиться. Интересно, сколько времени потребовалось, чтобы выбрать правильную маску?

– Да, – отвечаю. Голос звучит спокойно. Почти равнодушно.

Дима выходит в коридор. Передо мной не муж – чужак. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, он знает, что мне нравится этот небрежный вид. Волосы взъерошены, будто много думал. А в руках – букет. Белые хризантемы.

Хризантемы. Мои нелюбимые цветы. Говорила ему сто раз. Говорила, что они пахнут кладбищем, что их дарят к скорбным датам. А он снова купил их. Потому что дешевле роз? Или за шестнадцать лет так и не потрудился запомнить, что я люблю?

– Дети у мамы, – сообщает он, протягивая букет. Улыбка виноватая и обезоруживающая – его любимое оружие. – Подумал, нам нужно поговорить. Наедине.

Цветы в его руках. Белые лепестки идеальные, мёртвые. Не двигаюсь.

– Оленька… – он делает шаг ближе, голос становится мягким, вкрадчивым. – Понимаю, что в последнее время был невнимателен. Работа, проекты, командировки… Но ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты же знаешь, что ты – единственная.

Единственная.

Слово повисает в воздухе, грязное и липкое. Хочется расхохотаться ему в лицо. Или ударить этим букетом.

Вместо этого обхожу его, не взяв цветы, и иду в гостиную. Каблуки стучат по паркету – чёткий, размеренный ритм. Как обратный отсчёт.

Сажусь на диван, спина прямая, как струна. Его взгляд на мне – удивлённый, настороженный. Он ждал слёз, упрёков, привычного сценария. Получает ледяное молчание.

И это пугает его больше криков.

Он заходит следом, всё ещё сжимая дурацкий букет. Садится в кресло напротив. Хризантемы в его руках нелепые, неуместные.

– Где ты был вчера вечером? – спрашиваю. И почему ты здесь, а не в Екатеринбурге?

– Вчера? – пауза. – У Игоря. А командировку отменили в последний момент. Мы обсуждали новый контракт с «Евростроем». Я же говорил тебе.

– До скольки?

– До… одиннадцати. Может, до половины двенадцатого. Ты же спала, когда я пришёл.

– А позавчера?

– На работе допоздна. – В голосе появляется напряжение. – Оля, что случилось? Ты какая-то… странная.

Странная. Конечно. Адекватная жена – это та, которая верит вранью.

– А три дня назад? – продолжаю тем же тоном.

– Три дня назад? – он хмурится, трудно жонглировать версиями. – Тоже работа. У нас сейчас аврал с проектом…

– Врёшь.

Слово падает тяжело, как кирпич. Дима замирает с открытым ртом.

– Что?

– Я была на улице Рябиновой, – говорю тихо, глядя прямо в глаза. – У дома номер двадцать восемь.

Воздух в комнате становится вязким. Время останавливается. Дима не шевелится. Только мышца на скуле дёргается. Раз. Два. Три.

– Рябиновой? – наконец выдавливает он. Голос фальшивый, деревянный. – Не припомню такой улицы. Это где?

– В Северном районе. Посёлок «Рассвет».

– А, может, один из клиентов там живёт? – он пожимает плечами, но жест выходит дёрганым. – У меня много объектов…

– У твоего «объекта» во дворе стоят красные детские качели. И садовый гном в синей шапочке.

Хризантемы выскальзывают из его рук. Падают на ковёр. Белые лепестки рассыпаются, как конфетти на похоронах.

– Оля… – он наклоняется, чтобы поднять цветы, но пальцы дрожат. – О чём ты говоришь?

– Там живёт женщина, – продолжаю методично вбивать гвозди в крышку гроба нашего брака. – Светленькая. Примерно моего возраста.

Дима поднимает голову. Маска сползла. Передо мной не уверенный бизнесмен, а загнанный зверь. В глазах – животный страх.

– Окна её дома выходят во двор, – продолжаю. – На подоконнике занавески в мелкий цветочек. А во дворе – песочница. И розовый велосипед.

– Оля, ты меня пугаешь, – шепчет он, но глаза бегают по комнате, ищут выход.

– А ещё там есть мальчик, – добавляю, и в голосе звенит сталь. – Года три-четыре. Темноволосый.

– О чём ты…

– И знаешь, что самое интересное? – Встаю. Подхожу к окну, поворачиваюсь к нему спиной, потому что смотреть на него противно. – У этого мальчика точно такие же карие глаза, как у тебя. Такая же ямочка на подбородке. Когда он смеётся, у него так же морщится нос.

Тишина. Мёртвая, ватная тишина. Только часы тикают на стене.

Оборачиваюсь. Дима сидит неподвижно, вжавшись в кресло. Лицо серое. Губы шевелятся, но звука нет.

Секунда растягивается в вечность.

Две.

Три.

Он пытается что-то сказать – рот открывается, закрывается. Слова застревают в горле.

А потом взрывается:

– Ты за мной следишь?!

Вскакивает с кресла так резко, что опрокидывает журнальный столик.

– Ты что, наняла детектива?! – орёт он. В голосе больше нет мягкости, только агрессия пойманного вора. – Господи, Оля, до чего ты докатилась! Ревность, паранойя, слежка!

Он атакует. Это его единственная защита. Но уже поздно.

– У мальчика твои глаза, Дима, – повторяю тихо.

И он захлёбывается криком. Замирает.

Внутри меня что-то лопается. Последний трос, который удерживал лавину шестнадцать лет.

– Я ПОНИМАЮ ВСЁ! – крик вырывается сам, страшный, горловой.

Дима шарахается к стене.

– Понимаю, что последние годы жила с чужим человеком! – наступаю на него. – Что целовала губы, которые лгали мне каждый день! Каждый божий день, Дима! Когда ты говорил «люблю» – ты лгал! Когда клялся в верности – лгал!

Горло дерёт огнём. Но не могу остановиться.

– А помнишь пятый день рождения Светы? – кричу, и слёзы брызжут из глаз. – Ты обещал прийти к трём. Она сидела у окна в нарядном платье и ждала папу. До восьми вечера ждала! А ты где был? У НЕЁ?!

– Оля, успокойся…

– НЕ СМЕЙ! – машу рукой, отгоняя его слова как мух. – Не смей мне указывать! Шестнадцать лет! Шестнадцать лет я жила твоими планами, твоими желаниями! Я хотела учиться – ты сказал: «Зачем? У тебя есть муж». Я хотела работать – ты сказал: «Место женщины дома».

Руки трясутся. Ногти впиваются в ладони до боли.

– Я стала тенью! Приложением к твоей успешной жизни! Удобной дурой, которая не задаёт вопросов! А когда я плакала от усталости – ты был у НЕЁ!

– Оля, дай мне объяснить…

– ОБЪЯСНИТЬ?! – истерический смех вырывается из груди. – Что? Как ты водил меня за нос? Как играл в семью там, пока наши дети спрашивали, почему папа вечно занят?

Хватаю со стола вазу – тяжёлый хрусталь, в который он, наверное, собирался поставить эти проклятые хризантемы.

– Сколько их, Дима?! – кричу. – Сколько ещё семей? Сколько детей с твоими глазами бегают по городу?!

– Это была ошибка, – хрипит он, вжимаясь в стену. – Случайность…

– СЛУЧАЙНОСТЬ?! – размахиваюсь и швыряю вазу в стену рядом с его головой.

Звон оглушает. Осколки хрусталя разлетаются по комнате сверкающим дождём. Вода течёт по обоям.

– Ребёнку три года, Дима! ТРИ ГОДА! Какая к чёрту случайность?!

Силы кончаются так же внезапно, как и появились. Ноги подкашиваются. Опускаюсь на диван, закрываю лицо руками. В груди – пепелище.

– А знаешь, что самое страшное? – шепчу в ладони. – Не измена. Не другая баба. Самое страшное – что я сижу здесь и думаю: «А может, это я виновата? Может, я была плохой женой?»

Дима молчит. В его взгляде нет раскаяния. Только досада. Досада игрока, которого поймали с тузом в рукаве.

Тишина. Только капает вода со стены на паркет.

– Я подаю на развод, – говорю. Тихо. Твёрдо.

Дима вздрагивает, будто его ударили током.

– Оля, не делай глупостей…

– Это не глупость. Это единственная умная вещь за последние годы.

Он выпрямляется. Поправляет пиджак. В глазах появляется холодный блеск. Он больше не видит во мне жену. Он видит врага.

– Дети… – начинает он с угрозой.

– Дети узнают правду, – перебиваю, поднимая голову. – Всю правду. О том, какой у них отец.

Он смотрит ещё секунду. Потом делает шаг ко мне, наклоняется так, что его лицо в нескольких сантиметрах от моего.

– Ты пожалеешь, – шепчет он. В голосе яд. – Без меня ты никто. Ты не справишься одна. Ты вернёшься ползком и будешь умолять меня простить.

Наши глаза встречаются.

Молчу. Просто смотрю на него. Спокойно. Без слёз. Без страха.

И это молчание добивает его сильнее любых слов.

Он выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери. Хлопает входная дверь.

Остаюсь одна.

Раздавленные хризантемы на полу. Осколки вазы. Мокрое пятно на стене.

В квартире пахнет кладбищенскими цветами и озоном после грозы.

Делаю вдох. Глубокий, до самого дна лёгких. Больно, но воздух проходит.

Стою среди руин своей жизни. Но впервые за шестнадцать лет дышу. По-настоящему дышу.

Пахнет кладбищенскими цветами.

Но это не моя могила.