Читать книгу Вторая семья - - Страница 6

Ольга

Утро встретило меня мёртвой тишиной. Той, что остаётся после взрыва, когда пыль уже осела, а руины ещё дымятся.

Дмитрия нет.

Иду в спальню – шкаф открыт нараспашку, пустые вешалки качаются. Он вернулся за вещами, пока я спала? Или забрал всё ещё вечером, пока я сидела в гостиной среди осколков вазы?

В ванной пусто: зубной щётки нет, бритвы нет, его одеколона нет. Он вымел себя из нашей жизни, как мусор.

Но тапочки стоят у кровати – он забыл их в спешке. На тумбочке – очки для чтения и недочитанная книга с загнутым уголком. Вчера утром он ещё читал её, не подозревая, что вечером всё рухнет.

Беру книгу в руки. Волна боли – резкая, внезапная. Опускаюсь на край кровати.

Ставлю книгу обратно. Иду в ванную, встаю перед зеркалом. Отражение смотрит чужими глазами – опухшими, с тёмными кругами, с затравленным выражением.

– Мы с папой больше не будем жить вместе, – говорю своему отражению. Голос звучит ровно, по-учительски. – Но это не значит, что мы любим вас меньше.

Слова мёртвые. Правильные, но мёртвые.

– Вы не виноваты в том, что происходит между взрослыми, – продолжаю, и собственный голос кажется отвратительным. – У вас по-прежнему есть мама и папа…

Замолкаю. Кого я пытаюсь обмануть? Эти пластиковые фразы не объяснят ничего.

Из детской доносится сонное бурчание:

– Мам, а где папа? Он забыл меня разбудить.

У Светы была священная утренняя традиция – заползать в родительскую постель и валяться между мамой и папой пять минут. Эта традиция существовала девять лет.

С сегодняшнего дня она мертва.

– Дети, – зову, выходя из ванной. В горле встаёт ком. – Идите сюда. Мне нужно с вами поговорить.

Мы садимся в гостиной. Света инстинктивно прижимается к моему боку – маленький тёплый комочек. Егор напротив, скрестив руки на груди в оборонительной позе.

Тишина звенит. Света теребит край розовой кофточки. Егор барабанит пальцами по колену – точь-в-точь как Дмитрий, когда нервничал. Этот жест бьёт так больно, что дыхание перехватывает.

Где-то тикают часы. Капает кран на кухне. За окном проехала машина.

– Мы с папой… – начинаю и замолкаю. Слова застревают комом. Сглатываю. Пытаюсь ещё раз: – Мы с папой больше не будем жить вместе.

Слова режут горло, оставляя привкус крови.

Тишина становится оглушающей. Света моргает раз, другой – как будто пытается прогнать плохой сон. Егор застыл.

– А где я буду жить? – очень тихо спрашивает Света.

Этот вопрос – простой, детски-эгоистичный – бьёт сильнее любых обвинений.

– С мамой, – шепчу, притягивая её ближе. – Ты будешь жить с мамой.

– А с папой? – голосок дрожит.

– С папой тоже. По выходным. Или… мы ещё не решили.

– А мы больше не поедем на море все вместе? – продолжает Света, и каждый вопрос загоняет нож глубже. – А кто будет читать мне сказки на ночь? А кто будет делать со мной домашнее задание по математике? А папа нас больше не любит? А почему он ушёл? А я виновата?

– Нет, малышка, – под рёбрами сдавливает. – Ты ни в чём не виновата. И Егор тоже. Это только между мной и папой.

Света кивает, но в её глазах видно – не верит. В детской логике всё проще: если семья разрушилась, значит, кто-то был плохим.

А Егор молчит. И это молчание пугает больше любых криков.

– Егор? – зову тихо.

Он поднимает голову. В его глазах боль. Но вместе с болью – ярость. Холодная, взрослая ярость.

– Это всё из-за тебя, – говорит он наконец.

Голос ровный, отчуждённый. Почти взрослый.

– Это ты во всём виновата. Ты рушишь семью.

Слова обжигают, как раскалённый металл.

– Егор, ты не понимаешь…

– Понимаю! – он вскакивает с дивана так резко, что Света вздрагивает. – Я же вижу, что происходило! Ты постоянно с ним скандалила! Ты никогда его не слушала! Папа работает для нас с утра до вечера! Он обеспечивает семью, а ты всегда чем-то недовольна! То ему некогда, то он что-то не так сказал! А теперь рушишь всё!

Каждое слово бьёт наотмашь. В них звучит голос Дмитрия – его логика, его аргументы.

– Ты думаешь только о себе! – кричит он. – У всех в классе родители вместе, а у нас теперь будет как у лузеров! Если бы ты действительно хотела сохранить семью, нашла бы способ! Все находят, а ты – нет!

– Я много лет пыталась…

– Недостаточно! – перебивает он. – Ты эгоистка! Тебе плевать на нас! Тебе плевать, что Света будет плакать каждую ночь! Тебе плевать, что меня в школе будут спрашивать, почему у меня нет отца!

Он подходит ближе, наклоняется, и в его лице – такая взрослая злость, что становится страшно.

– Ты хоть знаешь, сколько стоит моя школа? – выплёвывает он. – Папа платит! А ты чем будешь платить? Своими слезами?!

Света всхлипывает и крепче вцепляется в мою руку. Машинально глажу её дрожащие плечи. Мой сын смотрит на меня как на врага.

– Егорушка, – протягиваю к нему руку. – Пожалуйста, попробуй понять…

Он резко отшатывается, словно моё прикосновение может обжечь.

– Не трогай меня! – кричит. – Ты всё разрушила! Всё!

Разворачивается и выбегает из комнаты. Дверь его спальни хлопает с такой силой, что дрожат стёкла в серванте. За стеной раздаётся глухой удар – он швырнул что-то о стену. Потом ещё один.

Он громит свою комнату, изживая боль и ярость.

Остаюсь сидеть на диване, прижимая к себе рыдающую Свету. Глажу её мягкие волосы, качаюсь из стороны в сторону, шепчу бессмысленные утешения.

А в ушах звенят слова сына: "Ты всё разрушила".

Света постепенно успокаивается, устало прижавшись к моему боку. За окном кто-то косит траву, завёл машину, хлопнул калиткой. Соседский мир продолжает жить, не подозревая о катастрофе в нашем доме.

А во мне растёт ледяное сомнение.

Вчера вечером я была уверена в своей правоте. Думала о свободе, о праве на счастье, о том, что дети поймут и простят.

Но сейчас, глядя на заплаканное лицо дочери и слушая глухие удары за стеной, задаюсь другими вопросами.

Имела ли я право разрушить их детское счастье ради собственной свободы? Имела ли право причинить боль тем, кого любила больше жизни?

Может быть, Егор прав? Может, я должна была попробовать ещё?

Света засыпает у меня на руках, обессилённая слезами. Лицо даже во сне печальное, губы чуть подрагивают.

Осторожно переношу её на диван, укрываю пледом.

Стою у окна, глядя на пустую подъездную дорожку, где ещё вчера стояла машина Дмитрия.

Имела ли я на это право?

Телефон вибрирует на столе. Один раз. Два. Три. Кто-то настойчиво звонит.

Беру трубку. На экране – «Свекровь».

Сердце ухает вниз.

Принимаю вызов.

– Ольга, – голос Галины Борисовны холодный, как лёд. – Нам нужно поговорить. Срочно. Димочка мне всё рассказал. Ты понимаешь, что творишь?

В трубке слышно, как она дышит – тяжело, гневно.

– Приезжай. Сегодня. К трём часам. Я жду.

Отключается, не дожидаясь ответа.

Стою с телефоном в руке. За стеной комнаты Егора тишина. Света спит на диване, обняв плюшевого кота. Солнце светит в окно, птицы поют.

А я понимаю:

Началось.

Он уже рассказал свою версию. Теперь все будут против меня.