Читать книгу Вторая семья - - Страница 7

Ольга

Тишина в доме стоит такая, что слышно собственное дыхание. Егор и Света ушли к себе, оставив меня одну с эхом их слов. «Ты разрушила нашу семью, мама». Фраза крутится в голове, как заезженная пластинка, царапая что-то внутри с каждым повтором.

Сижу на диване в гостиной. Кожа под пальцами гладкая, дорогая – итальянская мебель, которую Дима выбирал сам. Говорил, что только лучшее достойно нашей семьи. Теперь этот диван кажется чужим, как будто принадлежит другой жизни, другой Ольге.

Высокие потолки давят. Хрустальная люстра висит надо мной – тяжёлая, готовая рухнуть в любую секунду. Дом огромный, но воздуха в нём нет. Стены сжимаются, сдавливая грудь, и ловлю себя на том, что дышу поверхностно.

Резкий звук телефона разрывает тишину. Вздрагиваю, сердце подскакивает к горлу. На экране высвечивается «Мама». Рука тянется к трубке автоматически – привычка многих лет. Когда плохо, звони маме.

– Алло, мам…

– Олечка! – голос матери дрожит от волнения, но в этом дрожании нет тепла. Есть что-то другое – растерянность, страх. – Дочка, что происходит? Дима мне звонил, сказал… Господи, я не могу поверить! Как такое могло случиться?

В животе холодеет. Конечно, он уже добрался до неё. Конечно, представил всё так, как нужно ему.

– Мама, я… мне нужно объяснить…

– О чём ты думала, Оля? – голос становится выше, истеричнее. – Ну как же так можно? Такой муж, такая семья! Он столько для вас делает, работает как проклятый, дом, машины, всё эти поездки…

– Мам, подожди, дай мне сказать…

– Нет, Оленька, ты меня послушай! – она перебивает, не давая вставить слово. В голосе звучит что-то знакомое, что-то из детства, когда она пыталась объяснить, почему папа больше не живёт с нами. – Ты же умная девочка, ты должна понимать – мужчинам нужно разнообразие. Это их природа! Они не могут иначе, это не значит, что они не любят семью.

Слова сыплются, как град. Каждое попадание оставляет синяк на душе.

– А женщина должна быть мудрее, терпеливее. Нужно закрыть глаза, сделать вид, что ничего не знаешь. Пережить. Семья важнее твоих…

– Мам, это не просто измена! – выкрикиваю я, не выдерживая потока ее слов. – У него там вторая семья! Дом, быт! У него там сын, мама! Мальчик, которому уже три года! Ты понимаешь? Он жил на два дома годами!

Пауза. Короткая, но я слышу в ней что-то еще более страшное, чем упреки.

– И что? – в голосе матери звучит искреннее удивление, словно я говорю о разбитой чашке. – Ну, ребенок. Дети бывают разные, случайные. Мужчины полигамны. Главное, что он к тебе вернулся! Он выбрал нашу семью! А ты что делаешь? Разрушаешь все из-за какой-то глупой гордости? А тот ребенок… ну, будет помогать деньгами. Ты из-за этого хочешь лишить своих детей отца?

Гордости. Моя боль называется гордостью. Моё унижение – глупостью.

– Мам, ты не понимаешь…

– Да что тут понимать-то? – голос становится резче, в нём появляются нотки раздражения. – Оленька, ты живёшь в сказке! Думаешь, все мужчины святые? Мой отец, твой дед, тоже не был ангелом. И что? Бабушка разводилась? Скандалы устраивала? Она была мудрой женщиной, она понимала, что семья важнее всего.

Вспоминаю бабушку – тихую, всегда печальную, с потухшими глазами. Вспоминаю, как дедушка приходил домой пьяный, как она молча убирала разбитую посуду, как плакала в подушку.

– Послушай меня внимательно, Оленька. Подумай о детях! Им нужна полная семья. Нельзя лишать их отца из-за своих амбиций. Дети должны быть выше твоих обид.

Каждое слово – пощёчина. Не поддержка, не сочувствие. Приговор.

– Мам, мне больно… – шепчу, последняя попытка.

– Всем больно, дорогая, – в голосе появляется покровительственная нежность, которая режет хуже крика. – Жизнь – это не сказка. Настоящая любовь проверяется трудностями. И вообще, Оленька, посмотри на себя со стороны. В твоём возрасте легко найти другого мужчину? Да ещё с двумя детьми? Подумай о будущем. Одной с детьми… это тяжело. Я знаю.

Вот оно. Её главный страх. Она говорит не со мной – она говорит с собой двадцатилетней давности, с той женщиной, которую бросили с ребёнком на руках.

– Обещай мне – ты всё обдумаешь. Остынешь и поймёшь, что я права. Семья – это святое, Оленька. А женщина – это хранительница семьи. Помни об этом.

Она кладёт трубку.

Сижу с телефоном в руке. Пальцы сжимают его так крепко, что костяшки белеют. Материнская поддержка оказалась приговором. Самый близкий человек встал на сторону того, кто растоптал мою душу.

Телефон снова звонит. На экране высвечивается «Галина Борисовна» – свекровь. Сердце ухает вниз. Руки тянутся к трубке. Мазохизм или последняя надежда?

– Алло…

– Ольга, – голос Галины Борисовны звучит как ледяной скальпель. Никакого тепла, никаких эмоций. Только отточенная до совершенства холодность. – Дмитрий рассказал мне о вашем… разговоре.

Она растягивает последнее слово, как будто пробует его на вкус и находит отвратительным.

– Я, честно говоря, в шоке от твоего поведения, Ольга, – каждое слово взвешено, отмерено, нацелено в самое больное место. – Такой эгоизм, такая неблагодарность… Я не ожидала от тебя подобного.

Слова падают ледяными осколками. В голосе свекрови нет материнских причитаний – только холодная, взвешенная оценка. Она не расстроена. Она разочарована, как директор, который обнаружил, что сотрудник не справляется с обязанностями.

– Дмитрий столько сил вложил в эту семью, – продолжает она размеренно. – Столько лет работал на вас всех. Помнишь, в какой квартире ты жила, когда он на тебе женился? Однокомнатная хрущёвка на окраине. А где ты живёшь сейчас? Дом в престижном районе, машины, образование детям в частных школах, отдых за границей – всё благодаря его труду. А ты что делаешь? Устраиваешь скандалы из-за каких-то пустяков.

Пустяков. Его измена – это пустяки. Моё разбитое сердце – мелочь, недостойная внимания.

– Галина Борисовна…

– Я ещё не закончила, – голос становится ещё холоднее. – Ты думаешь только о себе. О своих амбициях, о своей оскорблённой гордости. А дети? Ты подумала о том, что творишь с детьми? Они будут помнить это всю жизнь, Ольга. Будут винить тебя в том, что разрушила их детство, их стабильность. Егор уже винит. Я слышала, как он плакал по телефону, когда звонил дедушке.

Егорово лицо всплывает перед глазами. Его обвиняющий взгляд. «Ты разрушила нашу семью, мама». Неужели он и правда звонил дедушке?

– И что ты им скажешь через год? Через пять лет? Что мама была такой принципиальной, что предпочла гордость счастью детей?

– Я не… я не хотела…

– А что ты хотела? – голос приобретает саркастические нотки. – Хотела наказать Дмитрия? Показать, какая ты неприступная и гордая? Поздравляю, цель достигнута. Дети страдают, семья разрушена, репутация подорвана.

Репутация. Всегда репутация.

– Репутация семьи – это не игрушка, Ольга. Нельзя выносить сор из избы. Есть вещи, которые обсуждаются только дома, за закрытыми дверями. А ты превращаешь личные проблемы в цирк.

– Дмитрий – хороший муж и отец, – голос становится поучительным. – Да, он мужчина, у него есть потребности. Но он никогда не забывал о семье. Он обеспечивал, заботился, был рядом. А ты ведёшь себя как избалованная девчонка, которая не получила желаемое.

Потребности. У него есть потребности, а у меня, значит, нет. У меня только обязанности – быть удобной, терпеливой, незаметной.

– И вообще, Ольга, посмотри на себя трезво, – в голосе появляются нотки презрения. – Тебе тридцать семь лет. У тебя двое детей. Ты думаешь, мужчины будут стоять в очереди, чтобы взять на себя чужих детей? Ты думаешь, в твоём возрасте легко начинать всё сначала?

Каждое слово – точно в цель. Галина Борисовна знает, как бить. Она знает мои самые глубокие страхи и методично их растравливает.

– Я надеюсь, ты одумаешься и принесёшь извинения, – голос становится официально-холодным, как у судьи, выносящего приговор. – Прекратишь этот спектакль и вернёшься к выполнению своих обязанностей. Дмитрий заслуживает лучшего отношения. После всего, что он для тебя сделал, он заслуживает благодарности, а не истерик.

А я что заслуживаю?

– И ещё одно, Ольга, – голос становится особенно ледяным. – Я очень надеюсь, что об этом… инциденте больше никто не узнает. У нашей семьи есть репутация, есть связи, есть статус. И я не позволю тебе всё это разрушить из-за твоих капризов.

Угроза. Завуалированная, но ясная.

– До свидания, Ольга. Надеюсь, к завтрашнему дню ты придёшь в себя и вспомнишь, кем тебе приходится мой сын.

Гудки в трубке звучат как отпевание.

Кладу телефон. Сижу в оглушительной тишине. Два самых близких женских голоса в моей жизни произнесли приговор. Единогласно. Без права на апелляцию. Без права на защиту.

Я виновата. Я разрушительница. Я эгоистка.

Встаю с дивана на ватных ногах. На стене висит фотография – прошлое лето, мы на даче у его родителей. Дима обнимает меня и детей, мы все улыбаемся в камеру. Красивая картинка.

Подхожу ближе. Вспоминаю этот день. Дима постоянно отвлекался на телефон, раздражался, когда Егор просил поиграть с ним в футбол. Говорил: «Оля, сделай что-нибудь с детьми, я занят». А потом, когда свекровь доставала фотоаппарат, он мгновенно превращался в любящего отца – обнимал нас, улыбался.

Сколько таких моментов было? Сколько раз он играл роль?

Беру рамку в руки. Стекло холодное. На фотографии Дима целует меня в щёку, а я улыбаюсь. Но теперь вспоминаю: за секунду до кадра он шепнул: «Улыбайся, мама думает, что мы поругались».

Мы и правда поругались. Из-за того, что он опять опоздал домой, не предупредив. Из-за того, что нашла в его кармане чек из ресторана, где мы никогда не были. Тогда он сказал, что был там с коллегами.

Теперь понимаю – с какими коллегами.

Ставлю рамку на место.

Голоса мамы и свекрови звучат в голове, перебивая друг друга, смешиваясь в один обвинительный хор.

«Мужчинам нужно разнообразие… Это их природа… Дети будут винить тебя… Репутация семьи… Эгоизм… Неблагодарность…»

Закрываю глаза. Пытаюсь найти внутри себя хоть что-то, что могло бы возразить этому хору. Хоть крупицу уверенности, что я права.

Но там что-то другое.

Не пустота. Не сомнение.

Что-то новое разгорается в груди. Не боль – решимость. Не мысль – инстинкт выживания. Как у зверя, которого загнали в угол, но который нашёл в себе силы дать отпор.

Я одна против всех. Против мужа, который превратил мою боль в мою же вину. Против детей, которые винят меня в разрушении их мира. Против матери, которая видит во мне неблагодарную дочь. Против свекрови, которая считает меня позором семьи.

Одна.

Но в этом одиночестве есть что-то освобождающее. Я больше никому ничего не должна. Больше не должна оправдывать их ожидания, соответствовать их представлениям о том, какой я должна быть.

Не могу здесь оставаться. Не могу дышать этим воздухом, пропитанным ложью и чужими приговорами. Не могу каждый день просыпаться в доме, который построен на обмане. Не могу смотреть в глаза мужу, который превратил мою любовь в удобство, а мою боль – в мою же вину.

Пульс стучит в висках. В груди просыпается что-то, чего не было уже давно – сила.

Нужно уходить.

Нужно собрать детей и уходить. Прямо сейчас.

Иду в спальню. Открываю шкаф. Внизу, под стопкой одеял, лежит старая дорожная сумка – не его подарок, моя, ещё со студенчества. Потёртая, выцветшая, но своя.

Достаю её. Кладу на кровать.

Смотрю на неё несколько секунд.

Руки дрожат, когда открываю шкаф снова и начинаю доставать свои вещи.

Я начинаю собирать вещи.