Читать книгу Вторая семья - - Страница 8

Ольга

Мои руки трясутся, когда открываю дверцу шкафа. Словно они знают то, чего мой разум ещё не готов признать – что я на самом деле делаю это. Что я на самом деле ухожу.

Решение приняло меня раньше, чем я его приняла. Оно пришло не через голову, а через тело – острым приливом адреналина, который заставил вскочить с дивана и броситься наверх, как будто за мной гонится стая волков.

Вспоминаю его лицо вчера – холодное, спокойное, когда он угрожал забрать детей. Эта память гонит меня сейчас, как огонь.

Сердце колотится бешено. Каждый удар отдаётся в горле, перекрывая дыхание. Дима вернётся через час. Максимум. Может, даже раньше. А если встреча закончилась досрочно? Если он уже едет?

Часы на стене тикают, как бомба замедленного действия. Тик-так. Тик-так. Каждая секунда отрывает кусок от моей решимости.

Хватаю сумку из-под кровати – ту самую, дорожную, которую мы покупали для романтического уикенда в Праге. Тогда я неспешно укладывала туда кружевное бельё и красивые платья. А сейчас пальцы дрожат так сильно, что не могу застегнуть молнию.

Где-то внизу скрипнула половица. Замираю, сжимая в руках свитер. Прислушиваюсь. Тишина. Но кровь стучит в ушах так громко, что едва различаю звуки.

Ещё один скрип. Это дом. Просто старый дом, который оседает по ночам. Но тело не верит разуму – оно готовится к бегству, мышцы напряжены, как у загнанной лани.

Бросаю взгляд на часы. Девять сорок. Дима уехал в семь. Он уехал к родителям, но у него есть ключи. Он может вернуться в любой момент, чтобы проверить нас. Или чтобы выполнить свою угрозу.

За окном гудит машина. Сердце колотится – громко, бешено. Это он. Он вернулся. Он знает.

Бегу к окну на дрожащих ногах, отодвигаю штору. Чужая машина проезжает мимо, не останавливаясь. Опираюсь лбом о холодное стекло, пытаясь не потерять сознание от облегчения.

Ложная тревога. Но в следующий раз может быть не ложная.

Время утекает, как кровь из раны. Судорожно запихиваю в сумку джинсы, свитера, нижнее бельё. Руки не слушаются, всё валится из пальцев. Проклятая молния на сумке заедает, и дергаю её с такой силой, что ломаю ноготь. Острая боль прорезает панику, и на секунду замираю, глядя на кровь под ногтевой пластиной.

Не время. Не время для боли.

Иду в детскую к Свете. На стене висят её рисунки – мы все вчетвером под ярким солнцем, с улыбками до ушей. На одном из них она подписала неровными буквами: «Моя семья».

Семья. Нет больше семьи. Есть только осколки.

В углу сидит огромный плюшевый медведь – подарок Димы на последний день рождения. Дорогой, красивый, с атласным бантом. Света его обожает. Но он не поместится.

Захожу в комнату Егора. На стене постер панк-рок группы, которую Дима называет «шумом для дебилов». Егор повесил его тайком, когда отца не было дома. Маленький акт бунта.

Мой сын уже давно знает, что такое жить под контролем. Он просто привык.

– Мам, а что мы делаем?

Оборачиваюсь так резко, что в шее стреляет. Светка стоит в дверном проёме в пижамке с единорогами, протирая заспанные глаза. Мой маленький ангел. Моя девочка, которую я сейчас обману.

– Мы… мы поедем к тёте Юле. На несколько дней. – Голос дрожит, несмотря на все усилия.

– А почему так поздно? – Света подходит ближе, и в её глазах проступает тревога. Дети чувствуют ложь кожей.

– Потому что… – глотаю, пытаясь найти слова, которые не разрушат её доверие окончательно. – Потому что так получилось, детка.

– А папа знает?

Очередной удар ножом. Папа знает. Папа знает всё – мои мысли, мои чувства, мои страхи. Папа всегда всё знает лучше меня. Но сейчас папа не узнает ничего, пока не вернётся домой и не найдёт пустые комнаты.

– Папа… папа приедет позже.

– Мамочка, – Света хватает меня за руку, и в её голосе слышится плач. – А мы вернёмся? Я не хочу к тёте Юле. Я хочу домой.

Её маленькие пальчики сжимают мою ладонь, и меня разрывает на части. Она не понимает. Не может понять. Для неё этот дом – безопасность, любовь, семья. Она не знает, что семья может быть тюрьмой, а любовь – цепями.

– Конечно, вернёмся, – лгу, и каждое слово обжигает горло. – Это ненадолго.

Но Света не успокаивается. Она начинает плакать – тихо, жалобно, и этот звук разрывает меня пополам. Падаю на колени перед ней, обнимаю, чувствуя, как её маленькое тело содрогается от рыданий.

– Тише, тише, солнышко. Всё будет хорошо.

Как же я устала от этой лжи. От необходимости постоянно говорить, что всё хорошо, когда всё рушится.

В коридоре появляется Егор. Рюкзак через плечо, куртка в руках. Он готов. Но его лицо… Боже, его лицо. Он смотрит на меня так, словно видит впервые. И то, что он видит, ему не нравится.

– Что происходит? – Его голос сухой, взрослый. Слишком взрослый для пятнадцати лет.

Встаю, всё ещё обнимая Свету, которая уткнулась мне в плечо.

– Мы едем к тёте Юле. Ненадолго.

– Сколько это «ненадолго»? – В его глазах читается холодный скептицизм. – Неделя? Месяц? Навсегда?

Последнее слово он произносит с особой интонацией, и понимаю – он знает. Мой сын знает, что это не временная поездка. Что мама окончательно сошла с ума и тащит их в неизвестность.

– Егор…

– Не надо, – обрывает он меня. – Не надо объяснять. Я понял.

И в этом «я понял» слышится такое презрение, такое разочарование, что хочется исчезнуть. Мой собственный сын смотрит на меня, как на предательницу. И он прав. Я и есть предательница. Предаю его привычный мир, его отца, его дом.

– Собирайте вещи, – говорю, и голос звучит чужим. – Сейчас же.

Егор смотрит на меня ещё несколько секунд, потом разворачивается и уходит в свою комнату. Слышу, как он швыряет что-то в рюкзак – резко, со злостью. Каждый звук как пощёчина.

Света всё ещё плачет, но теперь тише – устало, безнадежно. Беру её за руку и веду в детскую.

– Что тебе взять, солнышко?

Она показывает на полку с игрушками. Там их десятки – плюшевые звери, куклы, конструкторы, которые Дима привозил из командировок.

– А Мишку можно? – Она показывает на огромного медведя.

– Мишка не поместится, детка.

– Но он будет очень одинокий! И грустный! – Новые слёзы катятся по щекам.

– Мишка останется здесь. Будет охранять дом, – говорю, и ложь режет горло.

Набиваем её маленький чемоданчик самым необходимым. Она берёт старого потёртого зайца – с одним глазом, которого таскает с собой с трёх лет. Зайца, который пережил бесчисленные стирки, которого Дима называл «рвань» и требовал выбросить.

За окном снова гудит машина. Бросаюсь к окну, пульс стучит в висках. Опять мимо.

– Пошли, – говорю детям. – Быстро.

Мы спускаемся вниз. В прихожей хватаю ключи от машины. Руки дрожат так сильно, что ключи звенят, как колокольчики. На секунду замираю у зеркала – бледное лицо, безумные глаза, растрёпанные волосы. Не женщина, а привидение.

Егор молча берёт чемоданчик Светы. Света прижимает к груди своего потёртого зайца и оглядывается на дом.

– А если папа вернётся и не найдёт нас?

– Папа поймёт, – говорю, и даже сама не знаю, что это должно означать.

Мы выходим на крыльцо. Ночной воздух холодный, пахнет осенью. Света дрожит в тонкой курточке, и обнимаю её за плечи.

Машина заводится с первого раза – хороший знак. Дети садятся сзади. Света сразу же сворачивается калачиком, прижимая зайца к щеке. Егор надевает наушники и смотрит в окно. Отгораживается от меня, от всего этого кошмара.

Включаю задний ход и медленно выезжаю с подъездной дорожки. В зеркале заднего вида наш дом выглядит как картинка – ухоженный, красивый, теплый. Дом мечты. Моя золотая клетка.

Выезжаю на главную дорогу. Адреналин всё ещё бурлит в крови, каждые фары в зеркале заставляют напрячься. Разумом понимаю – он на встрече, он даже не знает, что я уехала. Но тело не слушает разум. Оно всё ещё в режиме бегства.

Белый седан сзади – такой же, как у него. Сжимаю руль сильнее, слежу за ним в зеркало. Проезжаю перекрёсток, седан поворачивает налево. Выдыхаю.

Света спит, прижимая к себе зайца. Егор надевает наушники и отворачивается к окну. Молчит. Наказывает меня своим молчанием.

Огни дома уже далеко позади. Точка в зеркале – и исчезает.

Шоссе пустынно. Только редкие фуры проносятся мимо с включёнными фарами. Адреналин постепенно отпускает. Руки всё ещё дрожат на руле, но уже не так сильно. Дыхание выравнивается.

Воздух из приоткрытого окна пахнет осенью и свободой. Он кажется другим – не домашним, не знакомым. Руль в руках – единственная реальность в этом хаосе. Дорога впереди – единственная определённость.

Я свободна. Впервые за пятнадцать лет никто не контролирует меня. Никто не объясняет, что я чувствую неправильно. Никто не превращает мою реальность в бред.

Я свободна.

И я никогда в жизни не чувствовала себя более одинокой и напуганной.

Телефон вибрирует на соседнем сиденье. Юля. Она ждёт нас.

Отвечаю на звонок.

– Я еду, – шепчу. – Мы едем к тебе.