Читать книгу Вторая семья - - Страница 3

Ольга

Просыпаюсь от того, что не могу вдохнуть. Секунду думаю – сердечный приступ. Потом понимаю: это просто утро. Первое утро в новой жизни.

Лежу на спине, уставившись в чужой потолок гостевой комнаты. Серые стены, мёртвая тишина. Здесь пахнет пылью и забытьём – когда мы последний раз пускали сюда гостей? Даже простыня прелая, музейная.

Голова раскалывается. Веки опухшие, глаза режет от света. Вчера я проревела пол-ночи, зажав лицо в подушку, чтобы дети не услышали. Закрываю глаза – и сразу всплывает вчерашний кошмар: светящийся экран телефона, та фотография… а потом его голос, спокойный, почти заботливый: «Милая, это фотошоп. Ты так устала».

Его слова против того, что я видела.

В груди сдавливает так, что хочется свернуться клубком и не разворачиваться. Но за дверью – дети. Они проснутся, будут искать завтрак, собираться в школу. Они не должны знать.

Встаю. Ноги ватные, держат через силу. Подхожу к зеркалу – и вздрагиваю. Отражение чужое: красные, залитые глаза, волосы слиплись, лицо серое, постаревшее за ночь лет на десять.

Умываюсь ледяной водой. Брызгаю на лицо, на запястья. Холод режет кожу, но хоть возвращает в реальность. Тональный крем, консилер под глаза – замазываю следы катастрофы. В зеркале женщина с нормальным лицом. Почти убедительно.

Замираю у двери. Рука на дверной ручке дрожит – металл ледяной. За этой дверью начинается спектакль. Я – главная актриса в пьесе "У нас всё хорошо". И если сорвусь – дети пострадают.

Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.

Выхожу.

На кухне пахнет кофе и солнцем. Дмитрий стоит у окна в клетчатой рубашке, держит кружку, смотрит в сад. Плечи расслаблены. Он даже напевает что-то под нос – какую-то радиомелодию.

Словно вчера не было.

Он поворачивается и улыбается. Та самая улыбка, в которую я влюблялась шестнадцать лет назад. Сейчас она как удар под дых.

– Доброе утро, Оль. Спала хорошо? – Голос обычный, тёплый. – Кофе налить?

От этого тепла меня бросает в озноб. Он не злится, не извиняется, не прячет глаза. Он притворяется, что ничего не случилось. И это страшнее крика.

Прохожу мимо, к плите. Избегаю даже случайного касания. Включаю конфорку – огонь вспыхивает синим языком.

– Яичницу будешь? – спрашиваю ровно, не оборачиваясь.

– Конечно. Как обычно.

Как обычно. Эти два слова режут острее ножа.

Достаю яйца. Руки дрожат – пальцы не слушаются. Разбиваю яйца в сковороду. Желтки растекаются, шипят, пузырятся. Масло стреляет, обжигает запястье. Даже не морщусь.

– Погода отличная, – продолжает он за спиной. – Может, на выходных съездим на дачу? Дети соскучились.

Он говорит о планах. О нашем общем будущем. Я молчу, переворачиваю яичницу. Молчание – единственное оружие, которое у меня сейчас есть.

– Слушай, насчёт вчерашнего… – начинает он тише.

– Не надо, – обрываю через стиснутые зубы. – Дети проснутся.

Он замолкает. Я чувствую его взгляд на своей спине – тяжёлый, изучающий. Но не оборачиваюсь. Моя маленькая победа.

Он подходит сзади. Кладёт руки мне на плечи. Всю передёргивает – как от удара током.

– Оль, не надо так, – шепчет в ухо. – Мы же взрослые люди.

Резко выворачиваюсь из его рук, отстраняюсь.

– Не трогай меня.

– Но, детка…

– Я сказала – не трогай.

В его глазах мелькает раздражение. Наконец-то. Маска треснула.

– Хорошо, – говорит холодно. – Как хочешь.

В кухню врывается Света – вихрь в розовой пижаме с единорогами, волосы растрепаны, в руках потрёпанный плюшевый кот.

– Мамочка! – бросается ко мне, обхватывает ноги.

Под рёбрами больно. Глажу её по голове, вдыхаю запах детского шампуня. Хоть что-то чистое в этом доме.

– Привет, солнышко. Садись, завтрак почти готов.

– А папа не на работу сегодня? – удивляется она, карабкаясь на стул.

– Иду уже, иду, – смеётся Дмитрий. – Просто хотел с вами позавтракать.

Света сияет. Болтает ногами, прижимает кота к груди.

– Папочка, а мы сегодня пойдём в кино? Ты же обещал!

– Конечно, принцесса.

Ставлю перед ней тарелку с яичницей. Света смотрит то на меня, то на отца. В её больших карих глазах появляется тревога – дети чувствуют фальшь острее взрослых.

– Мам, – тихо спрашивает она, – а почему ты не спала в спальне?

Мир замирает. Кровь отливает от лица.

Дмитрий откашливается, но молчит. Ждёт, что скажу я.

– Мама храпела, – говорит он наконец с улыбкой. – Пришлось выселить её в гостевую.

Света хихикает. Простое объяснение. Привычная семейная шутка. И ложь въедается в её сознание, как масло.

– Мам, а ты правда храпишь?

– Иногда, – отвечаю. – Когда простужена.

Ещё одна ложь. Они сыплются из меня, как из мешка с песком.

Появляется Егор – сонный, в одних боксёрах и футболке. Плюхается на стул, зевает так, что скулы ломит.

– Привет, – буркает.

– Доброе утро, сынок, – бодро говорит Дмитрий. – Как дела в школе?

– Нормально.

Ставлю перед ним тарелку. Егор поднимает глаза – изучает моё лицо слишком внимательно, слишком взросло.

– Мам, ты чего такая… – начинает он, откладывая вилку. – Лицо опухшее. Ты плакала?

Дмитрий быстро вклинивается:

– У мамы просто настроение плохое. Бывает у женщин.

Он говорит это с такой мужской снисходительностью, что хочется швырнуть в него сковородкой.

Егор кивает с видом знатока жизни.

– А, понятно. Месячные, да?

– Егор! – возмущается Света. – Фу, как грубо!

– А что? Это же естественно.

Дмитрий смеётся, треплет сына по волосам.

– Ты у нас совсем взрослый стал.

Сажусь за стол. В тарелке остывает моя яичница, но в горло не лезет – каждый кусок застревает комом. Дмитрий рассказывает детям о планах на день, шутит. Света снова смеётся. Егор включается в разговор.

А я сижу среди них как призрак. Они говорят, смеются – а я слышу их голоса сквозь вату.

– Мам, а мы сегодня к бабушке поедем? – спрашивает Света.

– Не знаю, – отвечаю машинально. – Посмотрим.

– Почему не знаешь? – удивляется Дмитрий. – Мы же вчера договорились.

Я не помню. Но, может, и правда говорили. В прошлой жизни.

– Да, – киваю. – Поедем.

– Ура! – радуется Света. – Бабуля обещала пирог!

Дмитрий встаёт, подходит. На секунду замирает. Потом наклоняется и целует меня в макушку – привычный жест. Всю передёргивает, но я не отстраняюсь. Дети смотрят.

– Увидимся вечером, – говорит он, берёт портфель. – Люблю тебя.

Слова повисают в воздухе. Дети ждут ответа. Света перестала жевать. Егор напрягся. Пауза затягивается.

– И я тебя, – выдавливаю наконец. Каждое слово – как битое стекло.

Дмитрий уходит. Хлопает входная дверь, заводится машина, отъезжает. Дети доедают в тишине.

– Мам, – тихо говорит Света, откладывая вилку, – вы с папой поругались?

Смотрю на её испуганное лицо, на широко раскрытые глаза. Она сжалась, прижала к себе кота. Что-то внутри окончательно ломается.

– Нет, солнышко, – шепчу. – Всё хорошо.

Но голос дрожит. Света слышит.

Егор резко встаёт.

– Пойду собираться, – бросает он и смотрит на меня с упрёком. – Мам, ты чего вообще? Ведёшь себя как ненормальная. Папа старается, а ты сидишь как каменная. Он же сказал, что любит тебя, а ты еле-еле ответила.

Он уходит, громко топая. Хлопает дверь. Света смотрит на меня испуганно.

– Мамочка, не плачь.

А я и не заметила, что опять плачу. Слёзы текут сами.

– Всё хорошо, солнышко, – стираю слёзы. – Мама просто устала.

Света встаёт, гладит меня по руке своей маленькой ладошкой.

– Хочешь, я тебе песенку спою? Когда мне грустно, ты всегда поёшь.

И запускает тонким голоском: "В лесу родилась ёлочка…"

Обнимаю её, прижимаю к себе.

– Спасибо, солнышко. Мне уже лучше.

Она убегает. Я остаюсь одна с грязной посудой и звенящей тишиной.

Собираю тарелки. Дмитриева чашка выскальзывает, разбивается в раковине – белая, с синими цветочками. Мы покупали эту посуду ещё молодожёнами.

Поднимаю осколки. Один острый кусок врезается в ладонь. Кровь выступает яркой каплей, смешивается с мыльной водой, стекает. Странно – физическая боль почти успокаивает. Она настоящая.

Заклеиваю порез пластырем. Мою посуду медленно, автоматически. Это помогает не думать.

Дети уходят в школу. Света целует меня в щёку, Егор буркает "пока". Дверь хлопает.

Оглушающая тишина.

Стою посреди кухни и не знаю, что делать дальше.

Беру телефон. Нахожу номер Юли – моя лучшая подруга десять лет. Если кто и поймёт, то она.

Набираю. Долгие гудки.

– Алло, Оля? – голос сонный, удивлённый. – Что-то случилось? Ты же знаешь, я сова.

Открываю рот. Слова не идут.

– Юля, – только и выдавливаю. Голос чужой, хриплый.

– Что? Оля, говори быстрее, ты меня пугаешь!

– Я… – Голос ломается. – Не могу.

– Не можешь что? Оля, какие загадки!

Молчу. Дышу в трубку. Хочется кричать, но крик застрял в горле.

– Приезжай ко мне, – говорит Юля серьёзно. – Прямо сейчас. Что бы ни случилось, разберёмся.

– Не могу. Дети…

– Они же в школе! Или я забыла расписание?

– Не надо. Я… всё нормально.

– Какое нормально? Ты рыдаешь в трубку!

А я и не заметила, что плачу. Зажимаю рот рукой.

– Оля, что происходит? Это Дмитрий? Он тебя бьёт?

– Нет, – выдавливаю. – Хуже.

– Что может быть хуже? Оля!

– Потом расскажу, – шепчу. – Потом.

Отключаюсь. Стою с телефоном в руке. Даже подруге не смогла сказать правду. Потому что произнести вслух – значит признать.

Телефон выскальзывает, падает на пол. Не поднимаю.

Медленно иду в гостиную. Шаги гулко отдаются в пустоте.

Подхожу к стеллажу с фотографиями. Свадебное фото – мы молодые, счастливые, смеющиеся. Его рука на моей талии, мой букет белых роз.

Касаюсь рамки. Стекло холодное, как лёд.

Рядом – фото с отпуска в Турции. Мы загорелые, сидим в кафе на берегу. Дмитрий что-то говорит, я смеюсь. Помню тот день. Было так хорошо.

Было.

Перехожу к детским рисункам. "Моя семья" – домик с красной крышей, четыре фигурки держатся за руки. Под рисунком неровными буквами: "Самая лучшая семья в мире".

Смотрю на эти счастливые рожицы и понимаю – это ложь. Иллюзия.

Отворачиваюсь. Взгляд падает на его кресло – широкое, кожаное, продавленное по форме его тела. От него исходит запах его одеколона. Раньше этот запах успокаивал. Теперь мутит.

На подлокотнике – пульт от телевизора. Его пульт. Он всегда держал его у себя. "Не трогайте, сломаете". Как будто это корона короля.

Прохожу к книжному шкафу. Наши книги стоят рядом – мои романы, его научные журналы. Когда мы последний раз обсуждали прочитанное? Год назад? Два? Пять?

Достаю "Грозовой перевал" – потрёпанный, зачитанный. Читала его в юности, перечитывала снова и снова. Мечтала о такой любви – всепоглощающей, вечной.

Вместо этого получила удобный, налаженный, мёртвый быт.

Ставлю книгу на место. Иду к окну. За стеклом серый день, тучи, мокрый асфальт. Соседка выгуливает собаку. Почтальон несёт письма. Жизнь продолжается.

А у меня внутри всё сгорело.

Оборачиваюсь. Вся наша жизнь разложена тут по полочкам. Аккуратно. Красиво. Мёртво.

Диван, на котором мы смотрели фильмы. Ковёр, который выбирали вместе – он хотел серый, я настояла на бежевом. Торшер в углу – подарок на годовщину. Десять лет назад? Не помню уже.

Всё это – декорации. Дорогие декорации к спектаклю, который длился шестнадцать лет. А я – главная актриса, которая играла роль счастливой жены так убедительно, что поверила сама.

Но спектакль закончен.

Замираю посреди комнаты.

Где-то глубоко внутри, в самом центре, что-то меняется. Холодное. Отчаянное. Бесповоротное.

Не жалость к себе. Не слёзы.

Злость.

Чистая, выжигающая злость.

Я шестнадцать лет строила этот дом. Рожала его детей. Стирала его рубашки. Ждала его по ночам. А он…

Руки сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони – там, где порез, вспыхивает боль.

Резко разворачиваюсь. Хватаю со стола свадебную фотографию. Смотрю на неё секунду – на его улыбку, на свою наивную счастливую рожу.

И швыряю рамку об пол.

Стекло разлетается осколками. Рамка раскалывается пополам. Фотография выпадает, лежит среди осколков – мятая, жалкая.

Стою над ней, тяжело дышу. В ушах стучит кровь.

Но вместо страха приходит ясность. Ледяная, злая ясность.

Хватит гадать. Хватит верить в «командировки» и «фотошоп». Я должна знать точно.

Я выхожу из гостиной и иду в его кабинет. Дверь приоткрыта. На столе – его старый планшет, которым он давно не пользуется, но который всё ещё синхронизирован с его аккаунтом. Он всегда был беспечен в таких мелочах, уверенный, что я никогда не посмею проверить.

Раньше я бы и не посмела. Раньше я уважала его границы.

К чёрту границы.

Я беру планшет. Палец дрожит, когда я ввожу код – год рождения Егора. Подходит.

Открываю навигатор. История сохраненных маршрутов.

«Екатеринбург»? Нет. Аэропорт? Нет.

За последние три месяца – семнадцать поездок по одному и тому же адресу.

Коттеджный посёлок «Рассвет», улица Рябиновая, дом 28.

Вчера вечером – туда. Позавчера – оттуда.

Семнадцать раз.

Я смотрю на этот адрес, и цифры выжигаются на сетчатке. Это не офис. Не клиенты. Это норы, в которые он прячет свою настоящую жизнь.

Я бросаю планшет на стол.

В груди больше нет пустоты. И нет слёз.

Внутри – ярость. И холодная решимость.

Я хватаю ключи от своей машины.

Спектакль закончен. Он думает, что я буду сидеть дома и глотать обиду? Он думает, что я поверю в сказку про командировку?

Я выхожу в прихожую, накидываю плащ прямо поверх домашней одежды. Плевать, как я выгляжу.

Я знаю, где он. И я увижу это своими глазами.

Я открываю входную дверь. Ветер ударяет в лицо, но мне не холодно. Меня жжёт изнутри.

Я еду на улицу Рябиновую.

И будь что будет.