Читать книгу Теорема Рыбалко. Закон больших чисел - Группа авторов - Страница 7

Весь оставшийся день школа жила в состоянии приглушённого, но навязчивого гула. Новость о том, что «из-за Натальи Александровны приезжал следователь», распространилась со скоростью лесного пожара, обрастая дикими подробностями: «обыскали кабинет», «забрали компьютер», «допрашивали Палыча по полной программе». Реальность была скучнее, но оттого не менее тревожной.

Олеся старалась сосредоточиться на уроках. В 10-Б классе, решая задачи на логарифмы, она ловила себя на том, что смотрит не в тетрадь, а в окно, на спортивную дорожку, по которой вчера бежал Палыч. Её внутренний аналитик работал вхолостую, перебирая факты, как чётки. Алиби. Ключевой момент. Если Палыч действительно был в бане и его видели – он выпадал из уравнения как непосредственный исполнитель. Но это не исключало заказа. Или некой иной, более сложной роли.

После последнего урока, когда коридоры опустели, она набралась смелости и зашла в библиотеку – тихое, пыльное царство пожилой Валентины Степановны, которая, как известно, знала всё и обо всех. И не только из книг.

– Валентина Степановна, здравствуйте. Нет ли у вас методички по новым стандартам для старших классов?

– Олеся Федоровна, здравствуйте, – библиотекарь смотрела на неё через толстые стёкла очков, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты тоже пришла поговорить не о методичках». – Кажется, должны быть. Сейчас посмотрю.

Пока она копошилась в картотеке, Олеся, делая вид, что просматривает полку с новинками (которых не было лет пять), осторожно спросила:

– У нас тут такая история с Натальей Александровной… Неужто правда к мужу следователь приходил?

Валентина Степановна фыркнула, не оборачиваясь:

– Приходил. Этот, новый, из районного. Петренко, кажется. Строгий такой. Не в бровь, а в глаз смотрит. И к Палычу заходил, и ко мне – спрашивал, не брала ли Наталья Александровна в последнее время книг про… как он выразился, «активный отдых или туризм». Я ему сказала – она последний раз у меня «Глянец» за 2015 год брала, про шикарную жизнь читать. Больше ничего.

– И что он?

– Поблагодарил вежливо. Ушёл. А потом, я слышала, к кочегару в подвал спускался. К дяде Славе. И к тому… нашему местному философу, у теплотрассы. Василию.

Олеся замерла. Значит, Петренко уже отрабатывал алиби. Быстро. Чётко.

– И что… Василий что-то видел?

– Кто его знает, что он видит, – Валентина Степановна махнула рукой, наконец находя нужную папку. – Он вечно или в стельку, или в своих мыслях. Но, говорят, он действительно всех тут в лицо знает. Как дворник, только без метлы.

Олеся взяла методичку, поблагодарила и вышла. Мысль о Василии не давала покоя. Ненадёжный свидетель. Но иногда именно такие видят то, что пропускают «нормальные» люди.

Она вышла из школы. Было ещё светло, но ощущение осенних сумерек уже витало в воздухе – предчувствие ранней темноты. Она пошла не домой, а сделала крюк, к тому месту у теплотрассы, где обычно грелся Василий.

Он был на месте. Сидел на разбитом пластиковом ящике, грея руки над решёткой, из которой сочился тёплый пар. Сегодня он был один. Увидев Олесю, он кивнул, как старому знакомому.

– Учительница. Опять с работы?

– С работы, – подтвердила Олеся, останавливаясь. – Холодно сегодня.

– Осень, – философски изрёк Василий. – Скоро зима. Тогда вообще весело будет. А вам что, кот опять не даёт покоя?

– Нет, кот дома. Вы… вчера полицейского видали?

Лицо Василия прояснилось, в глазах вспыхнул интерес. Он явленно почувствовал свою значимость.

– Видал! Капитан, да? Суровый такой. Спрашивал про мужика того, высокого, что бегает. Про Палыча.

– И что вы сказали?

– А сказал правду. Вчера он, Палыч-то, вечером бежал. Часов в семь, наверное. Я как раз тут сидел. Бежал, значит, не как обычно – в лес, а от лесу. Со стороны старых дач. Запыхавшийся, красный. Я ему: «Серёг, чего бежишь, как пожар?». Он на меня глянул…

Василий замялся, подбирая нужное слово.

– Как глянул?

– Пусто. Как будто сквозь меня. Пробежал мимо, не ответив. А потом, позже, часов в десять, я его опять видел – он уже в чистой одежде, с сумкой, в баню шёл. Точно, дядь Слава, кочегар, с ним рядом шёл. Так что баня – это факт.

Олеся переваривала информацию. Бежал от лесу. Запыхавшийся. В семь вечера. А жена, по его словам, уехала в четыре. Что он делал в лесу три часа? Или… возвращался откуда-то?

– А утром? Сегодня утром его не видели? Бегущим?

– Утром? Нет. Утром он не бежал. Я его только к школе видел, шёл он. Обычным шагом.

Значит, утренняя пробежка – отменена. Нарушение графика. Ещё одна трещина в спокойствии константы.

– Спасибо, Василий, – сказала Олеся.

– Не за что, – он махнул рукой. – Вы, учительница, кстати, про Наталью ту, завучиху… её не нашли?

– Нет, пока нет.

– Эх… – Василий покачал головой, и в его голосе прозвучала неподдельная, простая грусть. – Баба она была… крикливая. Надоедливая. Но живая. Таких жалко, когда они пропадают. Скучно без них становится.

Олеся кивнула и пошла домой. Слова Василия крутились в голове. «Бежал от лесу… запыхавшийся… пустой взгляд». Эта картина не вязалась ни с плановой пробежкой, ни с походом в баню. Это была картина стресса, паники, физического напряжения. От чего или от кого он бежал?

Подходя к своему подъезду, она увидела знакомую фигуру, прислонившуюся к стене у входной двери. Петренко. Он курил, выпуская тонкие струйки дыма в холодный воздух. Увидев её, он швырнул окурок под ноги и раздавил его каблуком.

– Консультация окончена, – произнёс он без предисловий. – Алиби железное. Вчера с семи до девяти вечера его полрайона видело в бане. Кочегар подтвердил. Ваш бомж Василий тоже подтвердил, что видел его идущим в баню. Утром он дома был – соседка снизу слышала, как он воду в ванной набирал в семь утра. Время предполагаемого исчезновения жены – с четырёх до семи – он, по его словам, был дома один. Никто не видел, никто не слышал. Но и противоречий нет.

– Он бежал от лесу в семь, – тихо сказала Олеся. – Запыхавшийся. Василий видел.

Петренко нахмурился.

– Это он мне не сказал. Почему?

– Может, не спросили. Может, не посчитал важным.

– В моей работе важно всё, – отрезал Петренко, но в голосе прозвучало раздражение на самого себя. – Хорошо. Допустим, он побегал перед баней, вспотел, вот и запыхавшийся. Не доказательство.

– Но это нарушает его график. Он бегает по утрам. А побежал вечером. И утром сегодня не бегал.

– Люди имеют право менять график, Рыбалко! – его голос прозвучал резко. – У нас нет трупа. Нет следов борьбы. Нет мотива. Есть только муж-неудачник, над которым все смеются, и жена-фантазёрка, которая, вполне вероятно, свалила с каким-нибудь таким же фантазёром, продающим ей воздух в виде «инвестиций в клуб». Я не могу возбуждать дело на этом! Участковый заявление принял, объявление в базу внесут. Всё.

Он говорил это с такой яростью, что Олеся поняла: он сам себе не верит. Он видел те же трещины, но не мог их обосновать юридически.

– Что дальше? – спросила она.

– Дальше? – он горько усмехнулся. – Дальше я иду домой, пью свой кефир и слушаю, как моя сожительница кричит на меня за немытую посуду. А вы идёте к своему коту и проверяете тетради. И ждём. Либо она объявится, либо… – он не договорил.

– Либо найдут, – тихо закончила за него Олеся.

Он молча кивнул. В его глазах стояла знакомая, тлеющая ярость. Ярость на систему, на обстоятельства, на свою собственную беспомощность, прикрытую цинизмом.

– Рыбалко, – сказал он, уже отворачиваясь, чтобы идти к своему подъезду. – Завтра. Если что-то новое – у гаража. В восемь. Но не надейтесь.

– Я не надеюсь, – честно ответила Олеся. – Я анализирую.

Он фыркнул, но это прозвучало почти как одобрение, и скрылся в подъезде.

Олеся поднялась к себе. Барсик, как всегда, встретил её у двери. Она налила ему есть, а сама села к окну. Лесопарк в сумерках был похож на огромное тёмное пятно, чёрную дыру, поглотившую краски дня. Где-то там, в этой темноте, вчера в семь вечера бежал запыхавшийся Палыч. От чего? И почему его алиби, такое железное, не приносило облегчения, а лишь делало картину ещё более зловещей? Ответа не было. Была только осенняя ночь, наступающая за окном, и тихий, ненавязчивый ужас от этой нерешённой, намеренно отложенной задачи.