Читать книгу Зависть - Группа авторов - Страница 11

Тишина в квартире после корпоративного гула была не просто отсутствием звука. Она была плотной, вязкой, живой субстанцией. Она впитывала в себя отголоски того шума – назойливые, как комариный писк в ухе: приглушённый смех, обрывки музыки, пустые слова. Инвидия стояла посреди гостиной, скинув туфли, которые впились в её ноги за весь вечер, и слушала эту тишину. Она была громче любого крика.

Её пальцы машинально нащупали в кармане платья телефон. Тяжесть устройства была привычной, почти успокаивающей. Электронный кокон, в котором всё было расставлено по полочкам, проанализировано, разложено на составляющие: слабости, активы, угрозы. Реальность за пределами экрана казалась сейчас размытой, неудобной, лишённой чётких контуров. Особенно эта квартира.

Она провела взглядом по интерьеру, который когда-то выбирала с таким тщанием. Диван в стиле минимализм, журнальный столик из светлого дуба, строгие постеры в тонких рамках на стенах. Всё было правильно. Стильно. «Как у людей с хорошим вкусом». Но сейчас эти вещи смотрели на неё пустыми, бездушными глазами музейных экспонатов. Они не хранили тепла. Они просто занимали пространство, демонстрируя статус, который теперь казался ей зыбким, как песок.

Мысленно она вернулась к Марье. К её тихому голосу, к боли в её глазах, к этой чудовищной, неудобной правде о больной матери. Инвидия почувствовала знакомое сжатие в желудке – не голод, а спазм тревоги. Она открыла холодильник, уставилась на полки, заставленные полезными, правильными продуктами: греческий йогурт, сельдерей, грудка индейки. Ничего не хотелось. Вернее, хотелось чего-то запретного, тёплого, удушающе сладкого, чем можно было бы «заесть» этот комок невысказанной ярости и непонятной, щемящей тоски. Но она захлопнула дверцу. Нельзя. Завтра на весы. А Лика на прошлой неделе хвасталась, что сбросила ещё килограмм.

Она прошла в спальню, к большому зеркалу в полный рост. В его холодной глубине отразилась женщина в строгом синем платье, с идеально собранными волосами и лицом, на котором маскировка легла чуть толще, чем обычно, пытаясь скрыть усталость. Она всматривалась в своё отражение, ища… что? Признаки той самой «яркости жизни», которой, согласно мотивационным блогам, она должна была сиять? Видела только пустоту. Пустоту, которая кричала изнутри: «Кто ты? Что ты имеешь? Что ты стоишь?»

И тут, как гром среди ясного неба – или как спасительный луч в тёмном тоннеле – в голове пронеслись цифры. Не те, что были в её файле «Notes.txt». Другие. Стоимость ремонта у Кати с работы. Цена тура на Мальдивы, как у блогера из инстаграма. Средняя зарплата «той девочки из смежного отдела» после повышения. Цифры были твёрдыми, осязаемыми. Они создавали структуру. Они были языком, на котором она понимала мир. В них не было места боли матери Марьи или её собственному смутному беспокойству. Только холодная, железная логика «больше/меньше».

Она уже почти успокоилась, уже почти поверила, что контроль возвращается, когда услышала звук ключа в замке.

Сердце ёкнуло – не от радости, а от внезапного вторжения. Её приватный мирок тишины и цифровых раскладов нарушался. Вошёл Алексей.

И всё – весь её только что выстроенный хрупкий баланс – рухнул в одно мгновение.

Он входил не как обычно – уставший, слегка сгорбленный, с лицом, замызганным городской пылью и офисными заботами. Он влетел в прихожую на каком-то внутреннем ветру. Дверь захлопнулась за ним не с привычным усталым стуком, а с резким, энергичным щелчком. Он ещё не снял куртку, но она уже видела его лицо, освещённое светом из гостиной.

Оно сияло.

В прямом, нефигуральном смысле. Казалось, изнутри него пробивается какое-то тёплое, живое сияние, размывая морщинки у глаз, делая взгляд широким, ясным, почти детским. Уголки его губ были приподняты в улыбке, которую он даже не пытался сдержать – дикую, заразительную, нелепую в своей откровенности. Он пахнул не выхлопными газами и офисным кофе, а холодным ночным воздухом, деревом и… счастьем. Этим редким, неуловимым запахом чистой, ничем не отравленной радости.

Инвидия замерла на пороге спальни. Её мозг, только что работавший с цифрами и категориями, на секунду отключился, столкнувшись с этим необработанным, аналоговым потоком эмоций. Она просто смотрела, не понимая.

– Ид! – его голос прозвучал громче, звонче обычного. Он бросил ключи в стеклянную вазу на тумбе – они звякнули, нарушая тишину, которую она так лелеяла. – Ты не представляешь! Ты просто не представляешь!

Он скинул куртку, не попав на вешалку, она упала на пол. Он не заметил. Шагнул к ней, и в его движениях была какая-то давно забытая лёгкость, пружинистость. Он казался выше, шире в плечах. Как будто с него сняли невидимый тяжеленный рюкзак, который он таскал все эти годы.

Инвидия невольно отступила на шаг. Это сияние, эта энергия – они были чужими в этой выверенной, стерильной квартире. Они угрожали нарушить хрупкий порядок её внутреннего мира, построенного на вечном «недо».

– Что случилось? – спросила она, и её собственный голос прозвучал плоским, настороженным эхом после его восторженного возгласа.

– Случилось! – он рассмеялся, коротко, счастливо, и схватил её за руки. Его ладони были шершавыми, тёплыми, живыми. Они обожгли её холодную кожу. – Помнишь, тот конкурс? Малых архитектурных форм? Для нового парка у реки?

Она помнила. Мельком. За завтраком, неделю или две назад. Он что-то бормотал о чертежах, о каком-то своём «проекте», который он делал в свободное время, «для души». Она кивала, думая в это время о том, что у соседа снизу новый «Мерседес». Конкурс казался ей чем-то мелким, несерьёзным. Победитель получал какую-то смешную сумму – триста тысяч? Чуть больше? На один ремонт в ванной, не больше. И скамейки там какие-то, урны, фонари… Благоустройство. Не архитектура. Ремесло.

– Ну? – выдавила она, пытаясь изобразить интерес. Её разум уже лихорадочно работал, выстраивая возможные сценарии. Выиграл грант? Получил премию? Может, сумма всё же больше?

– Выиграл! – выпалил он, и его глаза засияли ещё ярче. Он сжал её руки сильнее. – Мой проект! Мою скамейку-трансформер выбрали! Первое место! Не просто «одобрили» – выбрали для реализации! Её будут производить и устанавливать! В том самом парке! Ты понимаешь?

Он смотрел на неё, жадно ловя в её глазах ответную искру, отражение своего восторга. Он ждал взрыва. Слез, смеха, объятий, прыжков от радости. Он принёс сюда не просто новость. Он принёс кусок своей души, выстраданный, выношенный в бессонные ночи над кульманом (он до сих пор любил чертить от руки), в сомнениях, в спорах с самим собой. Он принёс победу. Не над коллегой, не в корпоративной гонке. Победу над пустотой, над рутиной, над скепсисом всех тех, кто считал, что «настоящий архитектор» должен строить небоскрёбы, а не «скамейки». Это была творческая победа. Признание его идеи, его видения, его таланта – не как винтика в большой фирме, а как творца.

И Инвидия… смотрела на него.

Её мозг, этот идеальный механизм сравнения и оценки, уже обработал информацию. Выдал результат. И этот результат был губительным.

Скамейка.

Слово отозвалось в её голове глухим, унизительным стуком. Не «проект», не «инновация», не «творческий прорыв». Скамейка. Банальный, утилитарный предмет. То, на чём сидят бомжи, пенсионеры, мамочки с колясками. То, что стоит на каждом углу. Скамейка-трансформер? Звучало как шутка. Как что-то из передачи про «очумелые ручки». Несерьёзно. Несолидно.

Мысли понеслись лавиной, холодной и безжалостной:

Не небоскрёб. Не торговый центр. Не жилой комплекс с подземным паркингом и видовыми пентхаусами. Скамейка. На что мы теперь сможем рассчитывать? На увеличение продаж уличной мебели? На поклон от бабушек у подъезда?

Триста тысяч… Это даже на первоначальный взнос по ипотеке на квартиру побольше не хватит. Это не деньги. Это – гонорар. Как фрилансеру. Нестабильно. Ненадёжно.

А что скажут? «Муж Инвидии выиграл конкурс… на скамейку». Лика фыркнёт за спиной. Коллеги вежливо улыбнутся: «Мило. А мой муж вчера контракт на пятнадцать миллионов подписал». Слава… Слава вообще перестанет с ней считаться. Муж-неудачник – это пятно на репутации жены.

И главное – он сияет. Он счастлив этой ерундой. Он не понимает, как это выглядит со стороны. Он живёт в каком-то своём, наивном мире, где важно «творчество», а не реальный вес в обществе. Он не думает о будущем. О нашем будущем.

Её лицо за эти секунды не дрогнуло. Маска, отточенная годами в офисе, сработала безупречно. Но глаза… Глаза выдали всё. Они не зажглись. Не распахнулись от удивления и радости. Они лишь сузились на долю секунды, в них промелькнула быстрая, как молния, оценка – холодная, расчётливая, разочарованная. И затем – пустота. Ровная, ледяная гладь, в которой утонул весь его восторг.

Алексей увидел это. Его собственная улыбка замерла, стала неподвижной, как маска. Сияние в его глазах не погасло сразу – оно дрогнуло, затрепетало, пытаясь удержаться, найти хоть какую-то опору в её взгляде. И не нашло.

Тишина в квартире снова сгустилась, но теперь она была другой. Не умиротворяющей, а тяжёлой, гнетущей, как свинцовое покрывало.

– Ты… выиграл, – наконец произнесла Инвидия. Слова вышли наружу сухими, лишёнными интонации, как объявление остановки в метро. – Конкурс. На скамейку.

Не «поздравляю». Не «я так рада за тебя». Просто констатация факта. И это страшное, уничижительное «на скамейку», произнесённое с лёгким, почти незаметным ударением.

Руки Алексея разжали её пальцы. Он отступил на шаг. Воздух между ними стал резко холодным.

– Да, – сказал он, и его голос уже потерял звонкость, стал глуше, ровнее. – Я выиграл. Это мой проект. Его будут реализовывать.

– Молодец, конечно, – отозвалась она, и это была самая ужасная фраза из всех возможных. Та, что говорят ребёнку, нарисовавшему кривую машинку. «Молодец, конечно». Безликое, штампованное, убивающее всё на своём пути. Она даже не взглянула на него, её глаза скользнули куда-то мимо, в сторону кухни. – Это… хорошо.

Она повернулась и пошла. Не к нему. Не обнять, не разделить этот момент. Она пошла на кухню. Её спину, прямую, негнущуюся, в тёмно-синем платье, он видел как приговор.

На кухне горел свет. Она подошла к раковине. Там стояла посуда с завтрака – две чашки, две тарелки. Симптом их совместной, но уже давно раздельной жизни. Она включила воду. Ровная, монотонная струя ударила по фаянсу. Она взяла губку, выдавила на неё каплю средства с запахом зелёного яблока и начала мыть. Движения её были точными, экономичными, лишёнными какого-либо смысла, кроме механического очищения. Она мыла посуду. В тот момент, когда её муж принёс домой, возможно, самую важную творческую победу в своей жизни.

Алексей остался стоять посреди гостиной. Сияние вокруг него погасло окончательно. Оно не просто исчезло – оно, казалось, втянулось обратно внутрь, оставив после себя болезненную, зияющую пустоту и холод. Он смотрел на её спину. На этот знакомый, отточенный жест отстранения. Всё его тело, минуту назад лёгкое и наполненное энергией, теперь стало тяжёлым, как будто на него снова взвалили тот невидимый рюкзак, да ещё и накинули сверху мешок с песком.

Он медленно подошёл к дивану, опустился на него. Звук воды на кухне, шуршание губки по тарелке – эти бытовые звуки были теперь пыткой. Они загоняли его победу в крошечную, ничтожную коробочку, маркировали её как «нечто неважное», как помеху в обыденном течении жизни.

Он вспомнил, как сегодня, несколько часов назад, ему позвонил председатель жюри. Голос в трубке был старческим, слегка дрожащим, но полным неподдельного уважения: «Алексей, ваш проект… он особенный. В этой простой скамейке есть душа. Она не просто для сидения. Она – для встреч, для раздумий, для маленьких пауз в городской суете. Вы дарите городу не объект, вы дарите ему возможность для диалога. Поздравляю». Он плакал тогда, стоя на пустынной стройплощадке будущего парка. Плакал от счастья, от того, что его поняли.

И теперь он сидел в своей собственной гостиной, и его не понимал самый близкий человек. Вернее, понимал слишком хорошо. Понимал в рамках своей чудовищной, извращённой системы координат, где всё измерялось в социальном весе, денежном эквиваленте и сравнительном преимуществе.

Он смотрел на её спину и видел не жену, а стену. Высокую, гладкую, непроницаемую стену, возведённую из чужих мнений, навязанных стандартов и вечного страха «а что подумают?». За этой стеной когда-то жила девушка, которая смеялась его шуткам, которая слушала, раскрыв рот, его полуночные монологи о форме и пространстве, которая верила в него. Куда она делась? Или её никогда не было? Была лишь проекция его собственных надежд?

– Триста тысяч – это неплохо, – вдруг раздался её голос с кухни. Она не обернулась, продолжая мыть вторую чашку. – Можно, например, старую машину подновить. Или часть на отпуск отложить.

Он закрыл глаза. Каждое слово было иголкой. Она свела его победу к денежному эквиваленту. К «неплохо». К возможности «подновить» что-то старое. В её мире не было места красоте, идее, творческому порыву. Только функциональность. Только практическая польза. Только сравнение с некоей абстрактной, вечно ускользающей нормой.

– Это не про деньги, Ид, – тихо сказал он. Своим собственным голосом он почти не узнал – такой он был усталый, надтреснутый.

– А про что? – последовал немедленный, искренне непонимающий вопрос. Она наконец выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась к нему, облокотившись о столешницу. На её лице было выражение спокойного ожидания, будто она ждала от него разумного, логического объяснения. – Ты же сам говорил, что в фирме задыхаешься. Что хочешь своего дела. Но скамейка – это не дело. Это разовая работа. А что дальше? Опять участвовать в конкурсах за смешные гонорары? Или вернуться к Славе проектировать торговые центры, которые тебе ненавистны?

Он смотрел на неё и видел, как в её глазах мелькают цифры, графики, стрелочки вниз. Она не видела его. Она видела риски. Упущенные возможности. Потерю статуса.

– Дальше – будет другой проект, – попытался он объяснить, но звучало это уже бледно, без веры. – Эта победа – знак. Она открывает двери. Меня заметили. Не как сотрудника «Горпроекта», а как Алексея, архитектора.

– Тебя заметили как человека, который хорошо делает скамейки, – поправила она мягко, и в этой мягкости была убийственная сила. – Это очень узкая ниша, Леша. И очень… немасштабная.

Он встал. Ему стало физически душно в этой безупречной, стерильной квартире.

– Масштаб – не в метрах квадратных, – пробормотал он, больше себе, чем ей. – А в идее.

– Идея должна приносить деньги, – парировала она, как отбарабанивая заученный урок. – Стабильные, большие деньги. Чтобы было на что жить. Чтобы было что показать. Вот Сергей, твой однокурсник, он сейчас партнёр в «Горпроекте». У него команда, офис в центре, заказы от администрации. Вот это – масштаб. А скамейка… – она махнула рукой, и этот жест был полон такого безразличия, что у него похолодело внутри. – Это мило. Для хобби.

Слово «хобби» повисло в воздухе, как ядовитый газ. Оно перечёркивало всё. Все его ночные бдения, поиски, сомнения, радость открытия. Всё это было сведено к «милому хобби». К чему-то, чем занимаются в свободное от настоящей работы время.

Он больше не мог. Он повернулся и пошёл прочь – не в спальню, где их кровать давно уже была не местом близости, а территорией холодного перемирия. Он пошёл в свой кабинет – маленькую комнатку, заваленную чертежами, моделями из картона и дерева, пахнущую кофе, деревом и краской. Его убежище. Его крепость, которую она никогда не понимала и поэтому ненавидела, считая беспорядком.

Он закрыл дверь. Не хлопнул. Закрыл тихо, с окончательным, щелкающим звуком. И опустился в старое кожаное кресло перед столом, на котором лежали эскизы той самой скамейки-трансформера. Утренний восторг, сияние, чувство полёта – всё это лежало теперь где-то на полу гостиной, разбитое, растоптанное её холодным, расчётливым взглядом и фразой «молодец, конечно».

На кухне Инвидия вытерла начисто последнюю тарелку и поставила её в сушилку. Всё было чисто. Всё на своих местах. Порядок восстановлен. Шум победы, этот неудобный, дикий всплеск эмоций, был заглушён монотонным журчанием воды и скрипом губки.

Она взглянула на закрытую дверь кабинета. Внутри неё что-то дрогнуло – слабый, глухой сигнал тревоги, похожий на отголосок совести. Но он был мгновенно задавлен мощным, привычным голосом её внутреннего критика.

Правильно, что не стала кричать «ура» и прыгать. Это была бы ложь. Нужно быть реалистами. Он живёт в облаках. Кто-то должен думать о практичных вещах. О будущем. О том, чтобы не скатиться вниз по социальной лестнице. Его «скамейка» ничего не изменит. Завтра всё будет как прежде. А его обида – это его проблемы. Он должен понять, как устроен мир.

Она вздохнула, прошла в спальню и начала раздеваться, готовясь к своему вечернему ритуалу: крем для лица, проверка соцсетей, чтение мотивационной статьи перед сном. Её движения были автоматическими. Внутри была привычная, знакомая пустота, слегка взбаламученная сегодняшними событиями – и корпоративом, и этой… нелепой сценой с Алексеем.

Но когда она легла в постель, одна, на своей стороне (его сторона была безупречно застелена, подушка лежала ровно, без намёка на чьё-то присутствие), тишина снова накрыла её. И в этой тишине, сквозь шум мыслей о Марье, о Святославе, о Лике, вдруг пробился другой звук. Тихий, едва уловимый. Звук чего-то хрупкого, что разбилось там, в гостиной, и чьи осколки теперь невидимо впивались в самое нутро их общего дома. В самое нутро того, что когда-то можно было назвать «их жизнью».

Это была не ссора. Ссоры бывают громкими, со слезами, криками, хлопаньем дверей. После ссор мирятся.

Это было тихое, окончательное отдаление. Молчаливое признание того, что они говорят на разных языках. Живут в разных реальностях. Он – в мире форм, идей, творческих поисков. Она – в мире цифр, статусов, вечного сравнения.

Радость в их доме умерла, не успев родиться. Не было даже агонии. Был лишь тихий, ледяной выдох. И пропасть, которая всегда таилась под тонким льдом их отношений, вдруг разверзлась, чернея холодной, бездонной пустотой.

За дверью кабинета Алексей сидел в темноте, глядя в окно на огни чужого города. В его руке он сжимал маленькую деревянную модель своей скамейки – ту, что сделал своими руками на самом первом этапе. Она была тёплой, живой, несовершенной. Совсем не такой, как всё в этой квартире.

Он понимал теперь с абсолютной, болезненной ясностью: его победа была не триумфом. Она была тестом. И он его провалил. Не перед жюри. Перед своей женой. И этот провал оказался куда более значимым, чем любая победа.

А Инвидия, засыпая, в последний раз перед сном проверила ленту в соцсети. Увидела, как Лика выложила фото с корпоратива – сияющая, в золотом платье, в окружении улыбающихся коллег. И под постом уже было полсотни восторженных комментариев.

Она поставила лайк. И почувствовала привычное, горькое сжатие под рёбрами. Зависть. Простая, понятная, почти успокаивающая в своей предсказуемости.

Вот он – её мир. Вот они – её эмоции. Всё на своих местах.

А та тишина за стеной, в комнате мужа… Эта тишина была уже не её проблемой. Это была проблема того мира, который он для себя выбрал. Мира скамеек, а не небоскрёбов.