Читать книгу Зависть - Группа авторов - Страница 17

Страх, однажды поселившись внутри, не уходил. Он менял консистенцию. Сначала это был острый, пронизывающий холод, леденящий кровь после разговора с Олегом Петровичем. Потом он стал густым, тягучим, как смола, обволакивающим каждый шаг, каждую мысль. А сейчас, спустя несколько дней после «победы» над Алиной, страх кристаллизовался. Он стал фоновым шумом, вечным спутником, тихим, высокочастотным звоном в ушах, который заглушался лишь на время – громкой музыкой, навязчивыми мыслями о работе, монотонным голосом диктора в подкасте о саморазвитии.

Но в тишине он возвращался. Особенно в пустой квартире, где каждый скрип половицы отзывался эхом не в пространстве, а в её душе. Алексей теперь жил в своей мастерской практически на постоянной основе. Их общение свелось к коротким, деловым смс о счетах и вещах, которые ему нужно было забрать. Его скамейка-трансформер, тот самый проект, который принёс ему творческую победу и окончательный разлад с ней, теперь, наверное, уже изготавливалась где-то на заводе. Он строил свой мир – из дерева, бетона, идей. Она строила свой – из интриг, страха и камней, которые не помогали.

Чёрный турмалин лежал в ящике стола на работе. Она больше не носила его. От его холодного прикосновения теперь становилось физически плохо. Он напоминал о том, как «защищал» её, пока она топила другого человека. Розовый кварц валялся под подушкой, но теплоты не приносил – лишь чувство стыда за свою наивность. Ритуалы рушились, магия оказывалась фикцией, а реальность, грязная и беспощадная, наступала со всех сторон.

Работа теперь была полем битвы, где она постоянно ждала удара в спину. Каждый взгляд коллеги, задержавшийся на ней дольше обычного, казался взглядом обвинителя. Каждый шёпот за спиной – обсуждением её роли в истории с Алиной. Святослав относился к ней с демонстративным уважением, но в его похвалах сквозило что-то владельческое, как будто он хвалил хорошо обученную собаку, принёсшую подстреленную дичь. А она, эта «собака», теперь дрожала от страха, что следующей дичью может стать она сама.

И на фоне всего этого, как немой укор, как призрак из другого измерения, существовал Лев.

Он не встраивался. Он просто был. Работал в своём углу, читал свои книги в мягких обложках, пил чай из той же потрёпанной кружки. На совещаниях он мог молчать всё время, а потом задать один вопрос, который обрушивал целую пирамиду выстроенных кем-то аргументов. Его вопросы никогда не были о цифрах или сроках. Они были о смыслах. «Зачем мы это делаем?», «Что это изменит в жизни людей, кроме нашего отчёта о прибыли?», «Вы в это верите?». Эти вопросы повисали в воздухе, как неудобные, неуместные гости, и все ёрзали, пытаясь найти «правильный» ответ. А его, этого правильного ответа, не существовало. Потому что Лев спрашивал не начальника, а человека. А человеков в этом офисе почти не осталось.

Инвидия ловила себя на том, что наблюдает за ним. Краем глаза. Издали. Он был как чистая, прозрачная вода в мутном, застоявшемся болоте её жизни. И её тянуло к этой чистоте с той же силой, с какой отталкивало. Потому что чистота эта была обжигающей. Она обнажала всю её грязь.

Однажды, в конце особенно тяжёлого дня, когда страх съедал её изнутри, а желание убежать, спрятаться, исчезнуть стало почти физическим, она увидела, как Лев собирает свой потрёпанный рюкзак. Было уже поздно, офис почти опустел. Он не пошёл к лифтам, а направился к чёрному ходу – лестнице, которая вела не в парадный холл, а в небольшой внутренний дворик, а оттуда – в переулок.

Импульс был иррациональным, животным. Куда он? Не из любопытства к его личной жизни. А из… отчаяния. Из потребности увидеть, куда уходит этот человек после всего этого. Есть ли место, куда можно уйти от страха, от лжи, от себя самой?

Она, не отдавая себе отчёта, встала, накинула пальто и пошла следом, держа дистанцию. Она шла, как лунатик, не думая о последствиях. Её ноги сами несли её вниз по лестнице, через тёмный, пахнущий сыростью дворик, в узкий переулок, освещённый единственным фонарём.

Лев шёл не спеша, его силуэт в потрёпанном пиджаке был отчётливо виден в вечерних сумерках. Он свернул за угол, потом ещё раз, углубляясь в лабиринт старых улиц вдали от сияющих неоновых магистралей. Здесь не было бизнес-центров, не было витрин дорогих бутиков. Были облупленные фасады дореволюционных особняков, маленькие мастерские, запертые на амбарные замки, запах кофе из открытой форточки и влажный запах осенней листвы.

И вот он остановился перед неприметной дверью. Не было вывески. Только маленькая, потускневшая медная табличка с гравировкой, которую с первого раза было не разобрать. Он постучал – не в дверь, а в косяк, какой-то свой ритм – и дверь открылась изнутри, выпустив наружу полоску тёплого, жёлтого света и обрывок джазовой мелодии.

Он вошёл. Дверь закрылась.

Инвидия замерла в тени напротив. Что это было? Клуб? Квартира? Подпольное казино? Её рациональный ум подсказывал: уйди. Это не твоё дело. Это опасно. Но ноги не слушались. В ней боролись страх и то самое щемящее, невыносимое любопытство, смешанное с надеждой. Надеждой на то, что за этой дверью есть другое. Место, где не пахнет страхом и ложью. Место, куда уходит Лев, чтобы оставаться Львом.

Она перевела дух, перешла улицу и подошла к двери. Присмотрелась к табличке. На ней был выгравирован странный символ – что-то вроде волны, спирали и якоря одновременно. И слова, нанесённые изящным, старомодным шрифтом: «У Потустороннего Моря».

Она подняла руку, чтобы постучать, но дверь оказалась не заперта. Она тихо поддалась под давлением её ладони.

И её поглотил другой мир.

Первое, что ударило в нос, – не запах алкоголя или сигарет. Запах был сложным, многослойным. Старая бумага. Воск от свечей. Дорогой коньяк. Кожа переплётов. Слабый, едва уловимый аромат морской соли, будто сюда действительно долетел бриз с какого-то далёкого, несуществующего побережья. И кофе. Густой, горький, настоящий.

Зрение адаптировалось к полумраку. Освещение было приглушённым – несколько ламп под абажурами из тёмно-зелёного стекла, канделябры с настоящими восковыми свечами на стойке бара. Музыка – тихий, меланхоличный джаз, саксофон, ведущий неспешный, задумчивый диалог с контрабасом. Ни телевизоров, ни игровых автоматов, ни кричащих неоновых вывесок.

Но самое главное – стены. Они не были оклеены обоями или отделаны камнем. Они были с ног до головы заставлены книгами. Книгами в старых, потрёпанных переплётах, новыми изданиями в мягких обложках, фолиантами в коже, стопками журналов. Книги лежали на полках, на столиках, на подоконниках, даже на полу в аккуратных стопках. Это было не кафе с книгами для антуража. Это была библиотека, которая разрешала пить. Или бар, который разрешал читать. Стиралась грань.

Было всего несколько человек. Пожилой мужчина с седой бородой, углублённый в шахматную партию с самим собой. Девушка с фиолетовыми волосами, что-то быстро строчащая в блокноте. Пара в углу, тихо разговаривающая, положив руки поверх раскрытой общей книги. Никто не смотрел на неё. Никто не оценивал её костюм, сумку, выражение лица. Её просто не заметили. И в этой незаметности была непривычная, пугающая свобода.

Она стояла на пороге, не решаясь сделать шаг. Она чувствовала себя пришельцем. Варваром, ворвавшимся в храм. Её офисная броня – дорогое пальто, туфли на каблуках, строгая причёска – здесь выглядела нелепо, как скафандр в гостиной.

– Новички всегда так замирают. Словно боятся разбудить сон этих книг.

Голос прозвучал слева, от стойки бара. Она вздрогнула. За стойкой стоял молодой человек, лет двадцати пяти, в простой чёрной футболке, с руками, испачканными чёрной тушью или краской. У него были спокойные, внимательные глаза и лёгкая, необязательная улыбка. Это был не бармен в классическом понимании. Скорее, хранитель этого места.

– Я… я, кажется, ошиблась дверью, – пробормотала Инвидия, уже готовая развернуться и сбежать.

– Никто сюда по ошибке не приходит, – сказал он, вытирая бокал небрежным, но точным движением. – Дверь находит тех, кому нужно. Проходи. Выпьешь что-нибудь, пока стены не раздвинутся?

«Чтобы стены раздвинулись». Странная фраза. Но в этом месте она не казалась странной.

Она, повинуясь какому-то необъяснимому импульсу, сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла к стойке и села на высокий барный стул из тёмного дерева.

– Я не знаю… что здесь пьют, – призналась она.

– Первым делом – удивление, – сказал бармен, его глаза блеснули. – Потом – одиночество. А потом уже что-то покрепче. Как тебя зовут?

– Инвидия.

– Даня. Привет, Инвидия. Для первого раза, чтобы стены раздвинулись… – он повернулся к полке, уставленной бутылками без этикеток, налил что-то янтарное в толстый стакан без ножки и поставил перед ней. – Односолодовый, с острова Айла. В нём есть дым, соль и одиночество скал, о которые бьётся море. Пей медленно. Он требует уважения.

Она взяла стакан. Он был тяжёлым, тёплым в руке. Она поднесла к носу – запах торфа, дыма, морского бриза ударил в голову. Она сделала крошечный глоток. Огонь прошёл по горлу, мягко, но уверенно, согревая изнутри. И правда – в послевкусии чувствовалась соль. И одиночество.

Она сидела, смотрела на пламя свечи в стеклянном колпаке на стойке и слушала музыку. Книги молчали на полках, но их молчание было громче любой музыки. Оно было полным, насыщенным, живым. Здесь не нужно было ничего делать. Не нужно было быть лучше, умнее, успешнее. Можно было просто быть. И даже этого «быть» от тебя почти не требовали.

И тогда она увидела его. Лев сидел в дальнем углу, в глубоком кресле, заваленном подушками. Он не читал. Он смотрел в окно, за которым уже давно стемнело, и пил из такой же толстой рюмки, что и она. Его лицо в полумраке казалось усталым, но спокойным. Не отключённым, а погружённым. В свои мысли. В тишину. В море, которого здесь не было, но которое, казалось, плескалось где-то за стенами, за книгами, за самой реальностью.

Он почувствовал её взгляд. Повернул голову. Увидел. И не удивился. Как будто знал, что она придёт. Или как будто ему было всё равно, кто придёт, – каждый приходящий сюда был просто человеком.

Он кивнул, приглашая подойти. Не улыбнулся. Просто кивнул.

Инвидия почувствовала, как сердце заколотилось. Она взяла свой стакан и пошла через зал. Её каблуки глухо стучали по старому деревянному полу, и этот звук казался ей невероятно громким, варварским.

– Присаживайся, – сказал Лев, когда она подошла. Он не встал. Не сделал ничего из того, что делают мужчины в подобных ситуациях. Он просто указал на другое кресло напротив.

Она села, поставила стакан на маленький столик между ними, заваленный книгами и исписанными листами бумаги.

– Я… я случайно, – начала она.

– Ничего не бывает случайно, – перебил он её мягко. – Особенно здесь. Даня прав. Сюда приходят те, кому нужно.

Он помолчал, глядя на неё. Его взгляд был тем же – прямым, видящим, но без оценки.

– Ты выглядишь так, будто только что вышла из боя. Или готовишься к нему.

Она хотела отмахнуться, сказать что-то дежурное. Но слова не шли. Возможно, виноват был виски, размягчивший её внутренние баррикады. Возможно, атмосфера этого места. А возможно – его взгляд, который не оставлял места для масок.

– Всё время готовлюсь, – тихо сказала она, удивившись собственной откровенности. – Кажется, это и есть моя работа. Готовиться к следующему бою.

– С кем?

– Со всеми.

Он кивнул, как будто это был самый естественный ответ на свете.

– Утомительно, – констатировал он. – И бесперспективно. Потому что, если все вокруг враги, рано или поздно проиграешь. Силы не равны.

Она ничего не сказала, сделала ещё глоток. Дым и соль обожгли язык, но теперь это было приятно. Как прижигание раны.

– А ты не готовишься? – спросила она, неожиданно для себя.

– Я? – он чуть улыбнулся. – Я уже отвоевал свои войны. И проиграл их. Теперь просто наблюдаю. Иногда пытаюсь понять, за что, собственно, все дерутся.

Он откинулся в кресле, его взгляд скользнул по стенам, заставленным книгами.

– Вот видишь эту скульптуру? – он кивнул на небольшую бронзовую статуэтку на полке – абстрактную форму, напоминающую и человека, и волну. – Её сделал один мой знакомый. Он умер три года назад от рака. Всю жизнь хотел быть большим художником, а делал вот такие маленькие вещи для таких вот маленьких мест. И знаешь что? Здесь, в этом баре, его скульптуры живут больше, чем многие громкие инсталляции в музеях. Потому что их трогают. На них смотрят не как на инвестицию, а как на часть пространства. Как на молчаливого собеседника.

Он помолчал.

– Мы все – городская скульптура. Нас расставляют по своим местам: вот успешный бизнесмен на площади, вот несчастный алкоголик в подворотне, вот домохозяйка в четырёх стенах. И мы застываем в этих позах. Думаем, что это мы такие. А это просто место, куда нас поставили. И самое страшное одиночество – не когда ты один в толпе. А когда ты один на своём пьедестале. Или в своей подворотне. И понимаешь, что даже если сойдёшь с него, не знаешь, куда идти. Потому что поза, в которой застыл, – это всё, что ты о себе знаешь.

Инвидия слушала, и каждое слово падало ей прямо в душу, как камень в колодец, и отдавалось долгим, болезненным эхом. Городская скульптура. Застывшая поза. Да. Это про неё. Поза успешной, амбициозной, немного циничной карьеристки. Поза, которую она оттачивала годами. Но что было под ней? Пустота. Страх. И незнание, куда идти, если сойдёшь с этого насиженного, неудобного пьедестала.

– Я… я не знаю, кто я без этой позы, – прошептала она, и это было самым страшным признанием в её жизни.

– Это и есть главный вопрос, – сказал Лев. – Все остальные – производные. Деньги, статус, отношения – это просто способы либо подтвердить свою позу, либо убежать от вопроса.

Он взял свой стакан, сделал глоток.

– А что бы ты делала, если бы не боялась? – спросил он вдруг, глядя на неё поверх края стакана.

Вопрос повис в воздухе. Тот самый, страшный вопрос. Но теперь он звучал не на совещании, не как вызов. Он звучал как… искренний интерес. Как будто ему правда было любопытно.

И у неё не было ответа. Не было даже намёка на ответ. Потому что она боялась всего. Особенно – оказаться недостаточной. Недостаточно умной, красивой, успешной, жёсткой, женственной, сильной. Её жизнь была бесконечной подготовкой к экзамену, который никогда не наступит, потому что экзаменатор – она сама, и она никогда не будет удовлетворена.

Она боялась тишины – потому что в тишине слышен голос этой недостаточности. Боялась близости – потому что близость обнажает фальшь. Боялась творчества – потому что результат может быть хуже, чем у других. Боялась просто жить – потому что жить – значит делать выбор, а каждый выбор может оказаться неправильным, недостаточным.

– Я… не знаю, – снова выдавила она, и голос её сорвался. – Я, наверное, ничего не делала бы. Просто сидела бы и боялась.

Лев смотрел на неё долго. В его глазах не было ни жалости, ни разочарования. Было понимание.

– Это честно, – сказал он наконец. – Большинство людей даже этого не признают. Они сразу начинают рассказывать про кругосветные путешествия и благотворительные фонды. А на самом деле – просто сидят и боятся. И тратят всю жизнь на то, чтобы убежать от этого страха в дела, которые ненавидят, к людям, которых презирают, за деньги, которые не приносят счастья.

Он допил свой виски и поставил стакан.

– Страх – не враг, Инвидия. Это страж. Он охраняет что-то очень важное внутри. Какую-то хрупкую, настоящую часть. Которая может погибнуть, если выпустить её в мир неподготовленной. Вопрос не в том, как убить страх. Вопрос – что он охраняет? И готово ли это «что-то» когда-нибудь выйти?

Он встал. Разговор явно подошёл к концу.

– Даня, запиши на мой счёт, – бросил он бармену.

– Всегда, Лев, – отозвался Даня, не отрываясь от своего блокнота, в котором что-то зарисовывал.

Лев кивнул Инвидии на прощание – тот же простой, необязывающий кивок – и вышел, растворившись в темноте за дверью.

Она ещё долго сидела одна, допивая свой виски. Музыка сменилась на ещё более тихую, почти медитативную. Книги на полках молчали. Пожилой шахматист ушёл. Девушка с фиолетовыми волосами свернула свой блокнот и удалилась. Осталась только она, Даня за стойкой и тихий треск свечей.

Что он охраняет? – думала она, глядя на пламя. Что такого хрупкого и важного прячет её страх? Может, остатки той самой девочки, которая когда-то любила рисовать синих коров и не думала о том, «что люди скажут»? Или просто инстинкт самосохранения, который понимает, что личность, которую она построила, – карточный домик, и любое дуновение настоящего ветра может его разрушить?

Даня подошёл, чтобы забрать пустой стакан.

– Стены раздвинулись? – спросил он просто.

– Не знаю, – честно ответила она. – Но стало… тише.

Он улыбнулся.

– Иногда этого достаточно для первого раза.

Она расплатилась и вышла на улицу. Ночной воздух был холодным, резким после тёплого, дымного уюта бара. Она пошла по темным переулкам обратно к сияющим магистралям, к миру, где были офисы, метро, пустая квартира.

Но внутри что-то изменилось. Появилась не надежда. Не ответ. Появилась щемящая, острая, почти физическая тоска. Тоска по чему-то, чего она никогда не имела. Не по любви, не по деньгам, не по успеху. Тоска по простоте бытия. По тому, чтобы сидеть в кресле в баре у потустороннего моря и не бояться. По тому, чтобы быть скульптурой, которая может сойти с пьедестала и просто пойти гулять, не зная, куда, но и не боясь этого незнания.

Она пришла в свою пустую, безупречную квартиру. Включила свет. Всё было на своих местах. Чисто, стильно, мёртво.

Она подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на своё отражение – женщину в дорогом пальто, с остатками безупречного макияжа, с глазами, в которых жили страх и новая, странная тоска.

Что бы ты делала, если бы не боялась?

Зеркало молчало. И она не знала ответа. Но теперь, впервые, она ощутила не просто страх перед вопросом. Она ощутила тихий, мучительный голод по ответу. Голод по той жизни, которая могла бы быть, если бы она нашла в себе смелость хотя бы задать его себе по-настоящему.

Она сняла пальто, повесила его на вешалку. Потом подошла к ящику в спальне, где лежал розовый кварц. Вынула его. Он был холодным. Она сжала его в ладони, но тепла не почувствовала.

Ей не нужны были больше камни. Ей нужны были ответы. Но чтобы найти их, нужно было перестать бояться. А это казалось невозможным.

Она легла в пустую кровать, повернулась на бок и уставилась в стену. И в тишине, подступавшей со всех сторон, она впервые не пыталась заглушить её мыслями о работе или соцсетях. Она просто слушала. Слушала тишину. И тоску, которая звучала в ней громче любого шума. Тоску по берегу того самого потустороннего моря, где можно было, наконец, перестать быть скульптурой и просто стать человеком. Даже если этим человеком пока было только страшно и одиноко.