Читать книгу Сатанизм настоящий - Группа авторов - Страница 10

До страха был другой мир.

И другой ты.

1. Когда «я» ещё нет

В самом начале у ребёнка нет «я».

Есть тёплое, мокрое, светлое, громкое, чуть больное, чуть ласковое – одно целое.

Он не думает:

«Это моя мама. Это я. Это комната. Это мир».

Он не думает вообще.

Он – живёт.

Мир – не снаружи.

Мир – изнутри.

Грудь матери, кожа, запах, звук голоса, собственное тело —

всё это как один сплошной океан.

Плачет – и приходит тепло.

Голод – и появляется молоко.

Холодно – его прижимают.

Темно – на груди свет.

Эта первая реальность не называется словами,

но записывается телом как факт:

«Если мне больно – кто-то откликнется.

Если я есть – мир тоже есть.

Между мной и жизнью нет пустоты».

Это и есть глубина доверия, ещё без философии.

Чистый, животный опыт:

мир держит.

Я не вываливаюсь в ничто.

2. Первая трещина: «где все?»

Разрыв не происходит в один день.

Он подкрадывается.

Сцена может быть очень простой.

Младенец просыпается.

Комната чужая. Тишина.

Он зовёт – сначала тихо, потом громче.

Никто не подходит сразу.

Мир, который раньше отвечал мгновенно,

вдруг проваливается в задержку.

Сначала – недоумение.

Потом – нарастающее напряжение.

Потом – крик.

Крик – не про «манипуляцию».

Крик – про ужас:

«Где те, кто соединяет меня с жизнью?

Куда все делись?

Я – один?»

Для взрослого это – «мама в другой комнате, сейчас придёт».

Для маленького – этого «сейчас придёт» ещё не существует.

Есть только факт отсутствия.

Мир впервые не держит.

Этот момент может длиться минуты.

А внутри оставляет отпечаток на всю жизнь:

«можно упасть в пустоту, и никто не подхватит».

3. Когда любовь становится условием

Потом приходят другие сцены.

Ты тянешься к чему-то важному —

к розетке, к папиной вещи, к горячей чашке.

Рука взрослого обрушивается:

резкий крик,

шлепок по руке,

холодный взгляд,

резкое: «нельзя!», «что ты делаешь?!», «ты что, не понимаешь?!».

Твоё тело вздрагивает, сжимается.

И впервые рядом с «теплом» появляется ледяная нота:

«со мной сейчас не хотят быть».

Потом – стыд.

Ты играешь, смеёшься, танцуешь, звучишь слишком громко,

живёшь слишком явно.

И вдруг:

«перестань, не позорь меня»,

«что скажут люди»,

«ну посмотри на себя»,

«иди в комнату, подумаешь над своим поведением».

Твоё «есть» назвали «лишним».

Твою живость – «неуместной».

И в глубине, где раньше была увереность «я просто есть»,

зарождается новый шёпот:

«со мной что-то не так».

Не с поведением.

С самым фактом твоего существования.

4. Предательство простоты

Есть сцены, после которых мир никогда не будет прежним.

Ребёнок с горящими глазами бежит к взрослому:

с рисунком,

с найденным камнем,

с вопросом,

с радостной историей.

Внутри – ожидание:

«сейчас посмотрят, услышат, порадуются вместе».

А в ответ:

«не сейчас, отстань»,

«мне некогда»,

«потом»,

или просто пустые глаза, в которых его нет.

Для взрослого – мелочь.

Работа, усталость, мысли, свои драмы.

Для ребёнка – обрушение вселенной.

Он пришёл не просто с бумажкой.

Он принёс себя – как есть.

И столкнулся не с «немного грустью» и не с «немного занятостью».

Он столкнулся с отсутствием контакта.

Любовь, которая была воздухом,

вдруг стала прерывистой.

Не просто «иногда рядом, иногда по делам».

А «иногда ты есть, иногда ты как мебель».

Там, где раньше было:

«я – и со мной есть кто-то»,

рождается новая формула:

«меня можно не замечать.

Меня можно не выбирать».

5. Холод как форма смерти

Ещё глубже режет не наказание, а холод.

Когда ты плачешь,

а к тебе подходят с ровным, выключенным лицом:

– «успокойся».

– «хватит истерики».

– «иди к себе».

– «поплачь в комнате».

Или не подходят вовсе.

Внутри ребёнка боль – как пожар.

Ему нужен не результат «тише»,

ему нужен кто-то живой рядом.

Когда вместо живого присутствия – стена,

мир внутри делает страшный вывод:

«мою боль нельзя показывать.

С нею я остаюсь один».

Боль + одиночество = ядро страха.

Не просто «мне было неприятно».

А:

«когда мне плохо – мир от меня отворачивается.

Значит, моя уязвимость – опасна.

Показывать её = снова умереть».

Это решение не формулируется словами.

Оно впечатывается в мышцы, в дыхание, в взгляд:

«не плачь»,

«не проси»,

«не доверяй»,

«не раскрывайся до конца».

Так начинает рождаться разрыв с глубиной:

та частью тебя, которая чувствует всё целиком.

6. Как страх входит в трещину

Трещина уже есть:

мир не всегда откликается,

любовь не всегда рядом,

тепло может исчезать.

В эту трещину начинает стекать то,

что позже станет твоей базовой программой:

«Со мной что-то не так».

Если взрослый отдалился, накричал, отвернулся,

ребёнок ещё не может подумать:

«он сам ранен».

«он устал».

«он не умеет по-другому».

Он решает проще:

«дело во мне.

Я как-то неправильно живу».

«Мир небезопасен».

Если тепло может исчезнуть,

если тот, кто был опорой,

может стать источником удара или холодной стены,

значит мир – не надёжный дом,

а площадка, на которой всё может рухнуть в любую секунду.

«Любовь можно потерять».

Если любовь не держит просто так,

значит, её нужно заслужить, удержать, контролировать, не потерять.

Эти три предложения вплетаются в тело не как фразы,

а как фоновое состояние:

сжатый живот,

напряжённая шея,

тревожный сон,

готовность всегда ждать удара,

вежливость, за которой прячется: «пожалуйста, не бросай меня».

7. Неосознанное клятвенное слово: «больше – никогда»

В какой-то из таких точек – их может быть десятки —

внутри ребёнка происходит событие,

которое взрослые даже не замечают.

Он не говорит его вслух.

Но оно звучит как обет:

«Я больше так не хочу.

Я не выдержу ещё раз упасть в эту яму.

Я сделаю всё,

чтобы больше никогда так не больно».

Это и есть поворотный момент.

До него жизнь текла через доверие:

«я зову – и ко мне приходят,

я живу – и обо мне заботятся,

я чувствую – и рядом терпят мои чувства».

После – включается другая логика:

«если я буду болтаться без управления,

меня разобьют.

Значит, надо взять управление на себя».

Ребёнок ещё слишком мал,

чтобы управлять деньгами, войнами и политикой.

Зато он может управлять собой:

своими слезами,

своими желаниями,

своей открытостью,

своей правдой.

И – взрослыми вокруг:

подстраиваясь,

угадывая,

становясь удобным,

заранее отслеживая, где их «накроет».

Так страх получает свою первую должность:

«Ты будешь начальником по безопасности.

Твоя задача – больше не допустить этого ужаса».

8. Как страх становится богом

С этого момента страх больше не просто чувство,

которое приходит и уходит.

Он становится руководящим принципом:

«не делай так – будет как тогда»,

«не говори это – уйдут»,

«не высовывайся – осмеют»,

«не доверяй до конца – предадут»,

«не расслабляйся – удар всегда неожиданно».

Ребёнок ещё не знает слова «контроль»,

но он уже живёт в режиме постоянной настороже.

Сознание, которое могло бы расти в сторону глубины,

разворачивается в сторону:

предугадывать опасность,

читать эмоции взрослых,

предвосхищать, где его не будут любить,

заранее перестраивать себя, подгоняя под «безопасную форму».

Страх говорит:

«Смотри.

Пока ты доверял – тебя бросили в яму.

Пока ты был собой – тебя стыдили.

Пока ты был открыт – тебя отвернулись.

Значит, жить честно – опасно.

Жить открыто – смертельно».

И ребёнок, ещё не умеющий спорить,

соглашается:

«Хорошо.

Тогда ты будешь моим богом.

Я буду слушаться тебя,

лишь бы больше никогда так.»

9. «Лучше я буду сам пугать себя»

Здесь рождается самый тонкий и страшный ход.

Мир показал себя непредсказуемым.

Любовь – условной.

Опору – ломкой.

И ребёнок делает внутренний выбор:

«Если уж мне всё равно будет страшно,

пусть лучше я буду управлять этим страхом.

Пусть лучше я сам буду ожидать худшее,

чем снова попаду в это внезапно.»

Так страх превращается в инструмент власти.

Он больше не только про «спастись».

Он про:

«держать себя в узде»,

«держать других возле себя»,

«держать мир под контролем».

Лучше самому заранее:

представить себе катастрофу,

приготовить к ней тело,

свести к минимуму радость,

не позволить себе сильно привязаться,

чем снова расслабиться —

и быть раздавленным внезапным уходом, ударом, холодом.

Это не безумие.

Это логичный ответ маленького существа,

которое однажды упало в черную яму одиночества

и решило, что второй раз туда не переживёт.

10. Разрыв с глубиной

Глубина – это то место в тебе,

которое знает:

«я связан с жизнью, даже когда всё рушится».

У ребёнка она сначала – снаружи:

в руках, груди, взгляде взрослого.

Через этого взрослого он чувствует:

«я не провалюсь в ничто»,

«я не растворюсь в темноте»,

«я не умру в своей боли один».

Когда взрослый раз за разом оказывается:

холодным,

страшным,

непредсказуемым,

отвергающим,

отсутствующим,

для ребёнка это звучит как:

«сама жизнь мне не надёжна.

Сам мир меня рушит.

Само основание трескается.»

В этот момент

разрыв происходит не только с мамой, папой, близкими.

Происходит разрыв с тем самым тихим знанием «я есть и меня держат».

И чтобы больше никогда не стоять над пропастью без защиты,

внутри принимается то самое, невидимое,

но судьбоносное решение:

«Я больше не доверяю.

Я буду держать всё сам.

Я буду заранее бояться всего,

чтобы ничего не застало меня безоружным.»

Это решение отделяет тебя:

от глубины,

от живого сердца,

от спонтанности,

от того самого внутреннего «да» жизни.

И связывает

с одной единственной силой,

которая отныне будет диктовать тебе всё —

с страхом.

11. Отсюда – начало сатанизма как режима

То, что ты потом назовёшь «сатанизмом» —

сознание в плену дуальности и страха —

начинается не с чёрных обрядов и не с проклятий.

Оно начинается с маленького ребёнка,

который однажды решил:

«Жизнь не держит.

Любовь может исчезнуть.

Мою боль никто не выдержит.

Значит, моим единственным настоящим защитником будет страх.

Я дам ему право управлять мной,

лишь бы больше не чувствовать так.»

С этого момента

страх получает ключи от дома.

Он решает:

кого впустить,

сколько чувств позволить,

какие мечты сразу отрезать как «опасные»,

какие шаги объявить «нельзя»,

на каких людей до смерти зависнуть,

где любое «нет» мира читать как смертельное отвержение.

Глубина всё ещё есть.

Она никуда не исчезла.

Но она заперта за этим обетом.

И пока этот древний детский контракт не будет увиден,

страх останется твоим негласным богом,

а сатанизм – не «учением где-то там»,

а простым способом жить:

«лучше я сам себя убью заранее,

чем доверюсь и снова упаду».

Эта глава – не для того, чтобы обвинить родителей, мир или себя.

Она для того, чтобы ты увидел:

страх, который сейчас рулит твоими решениями,

– не «характер» и не «особенность психики».

Это когда-то очень логичное,

очень понятное,

очень человеческое решение маленького тебя:

«я не верю, что жизнь выдержит меня.

поэтому командовать будет страх».

И если ты хоть в одном месте внутри

почувствовал отклик на эти слова —

значит, трещина, в которую когда-то вошёл страх,

снова стала видимой.

А то место за ней —

глубина,

которая всё это время

не переставала ждать,

когда ты однажды скажешь:

«я помню, как ты исчезла.

я помню, как сделал выбор в пользу страха.

и я не знаю ещё, как вернуться.

но я больше не хочу жить так,

как будто у меня нет ничего,

кроме страха и контроля».